Алексей Дмитриев
Уже почти год я тщательно осваиваю компьютерную программу с полуцензурным названием «Фотошоп».
Сначала я пытался освоить эту программу в версии 6.0 по учебнику, созданному для данной версии. То есть, 6.0.
/ «Шесть точка ноль!» - как говорят истинные знатоки, асы компьютера, а не чайники…
Но я – хоть и чайник, - а тоже так говорю… Шесть. Точка. Ноль. Как – « Тройка, семерка, туз… «
…Вот я недавно подумал – зависим ли мы, считающие себя в глубине души вневременными личностями и порождениями тысяч перерождений, от времени? Казалось бы – что нам это время, если мы – вечны по сути? А?
Вроде бы, и ничего…
Но что-то со временем все равно меняется…
Например – в 19 веке я говорил бы : «Тройка, семерка, туз» и обезумел бы, как то было положено по сценарию, а теперь повторяю тоже три магические слова, но уже модифицированные современностью -: «Шесть, точка, ноль… « - и еще с ума не сошел, хотя симптомы уже появляются…
С другой стороны, чего искал в жизни Герман?
Беспроигрышную комбинацию, некий алгоритм победы…
«Тройка, семерка, туз»…
Он повторял эти слова, как магическую формулу надеясь, что она ему поможет достичь жизненного успеха… В виде денег…
Мои три заветные слова – «Шесть, точка, ноль… « - это тоже формула, и тоже успеха…
И не так уж важно, что денег я уже отчаялся заработать или выиграть, а просто стремлюсь к бесплатному совершенству в области фотографии?
Зависим, зависим мы от времени – но только в форме проявлений, ибо времена – преходящи, а души – неизменны: надежда на обладание желанным заложена в нас свыше…
…Но – вернемся к моим мытарствам… К моему безысходному изучению программы Фотошоп. Который – версия 6, точка, ноль…
Помучившись с ней неизвестно сколько ночей и дней, от нее я категорически отказался – да и повод нашелся подходящий и достойный: один знакомый привез мне новую, самую усовершенствованную и продвинутую на пути прогресса версию Фотошопа – да и с учебником в придачу…
И версия, и учебник по ней – назывались одинаково: « 7, точка, ноль»
Итак, у меня образовалось: два учебника и две версии этого самого Фотошопа.
И это не могло не радовать – ибо из двух уже можно выбирать, а из четырех – даже в два раза больше…
Мне трудно сказать, чем отличалась новая программа от предыдущей – ведь я так никогда ту, предыдущую и не одолел.
Однако, учебник для новой версии оказался еще более невнятным, чем для предыдущей: в нем от читателя требовалось не только знание всех предыдущих версий Фотошопа, но еще и умение печатать вслепую на латинской клавиатуре, ни разу – даже вскользь – не пытаясь взглянуть на клавиши…
Да-да…
В учебнике так и было написано в предисловии: «Печатай вслепую, знай все клавиши наизусть, и – не дай Бог – не заглядывай себе под пальцы!»
Такое условие было, возможно, и логичным – но для меня абсолютно неприемлемым…
А потому ясно, что после некоторых смятенных раздумий и окрепшего комплекса неполноценности, изучение учебника 7, точка, ноль… мною было заброшено…
Сначала под благовидными предлогами, вроде пальца с нарывом на заусенце / никакого нарыва, как и заусенца - не было: просто я случайно испачкал палец красными чернилами/, а потом – просто, уже без всяких предлогов, а так – нагло притворяясь человеком, совершено не способным к любому интеллектуальному труду…
Но учебник по Фотошопу версии 7, точка, ноль… - открыл мне негаданную истину: оказалось, что по сравнению с ним прежний учебник – чудо простоты и понятности…
И тогда я, никоим образом не желая отступать от намеченной цели, выбрал в виде компромисса новый, еще никем нехоженый и неосвоенный путь: изучение Фотошопа 7, точка, 0 по учебнику для Фотошопа 6, точка, ноль…
…Тут – кстати, в момент принятия решения - в мозгу всплыли строчки из Библии : «Не ищите широких путей – ищите узкие… «
Уже моего пути и придумать было нельзя… И – верно: учить следующую программу по учебнику о программе предыдущей…
То есть, читать историю русской литературы 21 века, находясь в конце девятнадцатого… А?
Впрочем, в случае литературы можно было бы и угадать – просто написать, что все последующие авторы будут ссылаться на гений Пушкина, хотя и говорить, что они выросли из «Шинели « Гоголя…
Короче, встал я на тернистый путь познания, которое – согласно Экклезиасту – умножает скорбь.
Умножает скорбь, умножает…
И – что интересно – никакие иные арифметические действия, вроде вычитания и деления, на это самое познание не действуют… Хоть и не верится , но – факт!
И тут я и задумался: «А зачем мне знания? Зачем мне Фотошоп, который – пусть и наперекор всему – я, возможно, и смогу одолеть в ближайшие годы?»
- Чтобы овладеть искусством фотографии… - более или менее вразумительно, ответил себе я.
Искусство фотографии…
Два слова, два мира, увязанные в одно понятие…
Впрочем, тут как-то само подумалось…
А что я знаю об искусстве?
О фотографии?
И чем одно отличается от другого или дополняет его?
В руках у меня оказался мой старый альбом, а в нем – фотография… Детсадовская еще… Когда я ходил в среднюю группу…
Я не помню, как делали снимок – ну, видимо, пришел фотограф в клетчатом костюме и галстуке-бабочке / все фотографы и вообще, люди искусства, носили такие вот галстуки… /
Да., пришел этот фотограф – с недовольным лицом, но тщательно подбритыми усиками – поставил на треножник свой аппарат и…
…Нет, глядя на снимок нельзя сказать, что снимок был быстрым и спонтанным: сразу видно, насколько тщательно к нему готовились…
Начнем с того, что на фото мы все стоим в три ряда: по восходящей…
Нижний ряд – от бедер до макушек, средний – кто где и как, третий, верхний – тоже, кто где и как, однако заметна во всей этой композиции некая изначальная выстроенность и недюжинная подготовка…
Особенно – по нижнему ряду…
Да, начнем – с него…
Там – то ли из младшей группы коротышек набрали, то ли всем им ноги отрезали…
Скорее всего, что и отрезали – а то как бы они так стояли, что все макушки – как по линейке, одной прямой – параллельной к полу линией – прочерчены?
Хотя, может и не резали им ничего – а просто в пол вбили?
Как гвозди в доску: длинные – на одну глубину, короткие – на меньшую?
И все – снаружи, над доской - как бы и одной величины…
Это не важно уже теперь – как, да что: главное, получилось все так, как и было задумано…
Но только с первым рядом…
Второй ряд уже не отличался безупречностью первого: макушки в нем плясали, как блохи на качелях, хотя и видно было – отбирали по росту и с вниманием, чтобы огромных скачков и в этой линии не было…
Но отбирали – из того, что было…
То есть – уже первичный материал был далек от совершенства…
Но старались еще, старались – этого не отнять, по инерции после первого ряда не хотелось режиссерам-постановщикам фотографии в грязь лицом ударить…
Но, видимо, человеческие силы, желания, энергия – все они далеко не бесконечны…
К третьему ряду выдохлись творцы, заколачивать кого-то куда-то – нельзя, отрезать – тем более: третий ряд должен стоять так, чтобы всем было видно – вот оно, наше будущее, хоть и неказистое на вид, зато головами потолок подпирает…
А что мы их на стулья поставили – так подите, докажите! Мы стулья давно из игровой вынесли, по местам к столам в столовой поставили и уборщица на скорую руку тряпкой прошлась по всей игровой, чтобы и следов от стульев не осталось…
… Может, я бы и не думал обо всей этой ерунде, если бы не стоял сам во время снимка в том самом третьем ряду и помню до сих пор, как боялся пошевельнуться и упасть со стула…
Помню местами клейкую, но местами и скользкую обивку сиденья из коричневого растрескивавшегося кожзаменителя, помню гвоздики с ржавеющими шляпками, торчавшими из него…
Все это хорошо помню – и еще смутно то, как нас загоняли на эти стулья и как мы потом с них спрыгивали на неровный линолеум и относили в другую комнату…
Но это все – ерунда: могло и пригрезиться… Как говорят – это все за кадром.
А в кадре – три ряда, три волны, и белая стена на фоне... Вот это – осталось до сих пор, а остального – будто всего и не было…
Пригляделся я к фотографии…
И не то странно, что я маленький – до сих пор еще, в зеркале себя видя, иное – детское отражение ищу….
И очень удивляюсь – почему это оно куда-то сбежало, а на его месте мутнеет некто с бородой и хмуро глядящий исподлобья несколько сонными глазами с набрякшими под ними желтоватыми нижними веками…
Нет, меня иное заставило пристально поглядеть на снимок, и именно – вглядеться в лица обитателей третьего его ряда…
Там, между макушек, срезанных кадром, и подбородков, обрезанных им же, среди наскоро причесанных голов и оскально-вынужденых улыбок, заметил я детсадовца, стоящего в середине: лысого и с бородой…
И с улыбкой – не заказной, а – весьма даже личной, от которой мороз - по щекам и мурашки - до пяток…
Ну, что лысый – то и ладно, у нас многих наголо стригли…
«Под машинку», называлось… А вот что с бородой и усами….
Послюнил я палец и потер по лицу своего детсадовского товарища из одного со мной ряда….
Мне подумалось: - А вдруг я ему когда по злобности пририсовал эти усы и бороду?
Будь мое детство лет 30 назад, когда шариковые ручки в ходу появились – ни за что не узнать бы мне правды…
Но во времена моего детства были только чернильные ручки, перьевые…
То есть, и перьевые тогда были двух сортов: простые и с вечными перьями….
Простые были – перья, надевающиеся на специальные палочки-ручки, их макали в чернильницы и они писали так, как – в народе говорят – пишут только курицы лапами…
Ну, и были – как результат обгона и перегона Америки в виде «Паркера» и прочей буржуазной гнили – ручки из черной пластмассы пуленепробиваемой толщины из-под корпусов которых выглядывали хищными клювами кособокие перья, сделанные из нержавеющей стали….
Возможно, нержавейка и считалась вечной – оттуда и пошло название тех ручек….
Однако, из этих перьев чернила нещадно капали, иногда – пузырились, как слюна на губах припадочного, иногда – напрочь отказывались не только литься, но и поступать в том мизерном объеме, который именно и необходим для писания…
И все это счастье было весьма кратковременным – потому что уже через месяц-два эти ручки вдруг начинали течь со всех краев, кроме перьевого, и – пластмасса, такая крепкая на вид, становилась хрупкой, как лепестки засушенной розы…
Возможно, возможно эти перья и были вечными – об этом никто так никогда и не узнал…. Но – допустим – они и отвечали своему названию. Что с того?
Зачем, скажите на милость, человеку иметь вечную ручку – или ручку с вечным пером?
Пусть не из плохой пластмассы – а из той же нержавейки делали ручкам корпуса…. И тогда бы было все – вечное: и корпус, и перо…
Но! Все равно бы это перо переставало бы писать через какое-то время: кривилось бы, сплющивалось, засорялось бы: вечность же не отрицает наличие болезней и поломок…
Но – положим – кто-то и изобрел бы – такую ручку и перо, которые бы и без поломок были бы вечными…
И – что с того?
Человек ведь – смертен, так зачем тогда ему иметь что-то вечное?
- А цивилизация? – подумал я. – Она-то….
А что – она? Ведь ей, даже если 50 тыс. лет и набралось бы – разве это не менее песчинки из вечности?
И тут вспомнил я о раскопках в английском городе, славном своими гротами и сырами – Чеддере.
Откапали там один скелет в гроте – весь, что называется, с головы до ног – не растащенный ни голодными почти что доисторическими хищниками, ни – что еще опаснее – любителями старины глубокой…
Соскребли с него – чего уж там не знаю – и выяснили генетический код…
А там, в Чеддере – колледж есть…
Да и то понятно – город, все-таки, и в Англии: не все же молодежи сыр местный трескать – надо ж от объедаловки и отвлекаться…
Вот, придумали им отвлечение в виде колледжа, униформы и суровой дисциплины в виде розог по пятницам и файф-о-клоков по праздникам…
А в виде самого страшного – после розог – наказания изыскали такое: если провинился – и чеддером не кормить, и в гроты – не пускать…
Понятно, отчего в этом Чеддере все по струнке ходят, друг с другом здороваются, и если из паба идут – то только в колледж или, на худой конец, в грот – в том случае, если колледж уже закрыт по причине позднего времени…
Так вот…
Отрыли скелет а потом, в виде эксперимента – решили и у добровольцев из колледжа взять анализы для определения ДНК – то есть, генетического кода…
Почему именно у народа из колледжа?
Ну, тут есть некоторые догадки – а кто еще на такое вот согласится, кроме запуганных розгами учеников?
Да еще и в консервативной Англии? Это – первое.
Второе – как мне кажется – так у кого там, в этом Чеддере, еще анализы на ДНК брать, если весь взрослый народ работает в сырном производстве, а от этого «чеддера» такой запах, что у всех работников давно уже генотип изменен в сторону молочнокислых бактерий и прочей сыворотки…
Впрочем, оставлю я свои догадки при себе, а сразу вернусь к историческому эксперименту , который состоялся не так давно и был запечатлен во многих фильмах и фотографиях, а также в статьях серьезных научных журналов….
Итак, своей слюной согласились поделиться 20 человек: 19 учащихся колледжа и 1 их преподаватель, профессор изящной английской словесности…
При этом было соблюдено одно условие: чтобы все добровольцы были коренными чеддеровчанами…
Отправили анализы не куда-нибудь, а – в Оксфорд…
И – что же? Через несколько недель пришел ответ!
И не сам ответ пришел – а принесла его комиссия, состоящая из длиннобородых седовласых старцев…
- Есть ответ! – осклабилась комиссия.
- Положительный? – затрепетали добровольцы.
- Для одного из вас – да! – захихикали игривые старцы. – Один – вылитый родственник скелета.. И не просто так – а по материнской линии…
- Всего один? – огорчились участники, лихорадочно сглатывая слюну, чтобы ее еще раз не взяли на анализ…
- Один! И это его буду в кино снимать, по мировым университетам возить, суточные выдавать и даже… Даже…. Сфотографируют его вместе с нашей королевой!
- Да здравствует королева… - крикнули все!
- Вот… - продолжили оксфордские старцы. – Этому одному – слава, деньги, поездки, а остальным – ничего, кроме запаха чеддера… Как? Хотите узнать – кто этот счастливчик?
- Хотим!!!!!! – заорали все участники эксперимента…
Кроме одного. Профессора колледжа.
Тот – картинно так проведя по волосам ослабевшей от образования рукой, прокурлыкал томно:
- Конечно, хотим… Ведь такой энигматизм – угнетает…
- Сейчас узнаете… - сказал главный из комиссии. – Сейчас…
И – встал столбом, как Гамлет в императорском театре, держащий весьма многозначительную паузу….
- Кхм… Извините… Вопрос хотел задать… - послышался робкий голос из последних рядов.
- Да? – живо откликнулась комиссия.
- Слушаем вас, молодой человек.
- А это важно, что кто-то один из нас – по материнской линии родственник скелета?
- Конечно! – радостно наморщил и без того гофрированный лоб, заместитель пРедседателя. – Это очень важно! Теперь мы знаем, что наш современник – настоящий потомок скелета по материнской линии.
И – следовательно – признается Галахой* , как настоящий иудей…
То есть – не гой*, и потому ему – если что – даже гиюра* проходить не надо…
/*Галаха – что-то вроде самурайского кодекса чести «Бусидо», в результате которого рикша и гейша могут считать своего сына – Мойшей.
*Гой – 1 из 80% тех, кто приехал из России в Израиль после 1990 г.
*Гиюр – процедура перехода из гоя в иудея. Для мужчин – достаточна болезненная./
- А… - заволновались ряды … - Да здравствует королева! Лехаим!
… Понятное дело, комиссия огласила имя победителя.
Им – по чистой случайности - оказался профессор колледжа, который и затеял возню вокруг древнего скелета.
Правда – поговаривали, что данный профессор еще во время своей учебы в захолустном университете познакомился с инопланетянами.
Там – якобы на дружеской вечеринке, устроенной им в честь полного торжества высшего Космического разума он, одурманив запахами многолетней крепости «чеддера» украл машину времени и уехал на ней на 9 тыс. лет назад.
Там он грохнул дубиной своего – скажем, в весьма условной степени – дедушку, спрятал его в недоступной для хищников нише – и вернулся, подлец, назад – ничуть в содеянном не раскаиваясь…
Трудно сказать, насколько эти сплетни верны – распускали их сами, обиженные таким некорректным поведением того, кого они считали джентльменом, инопланетяне – однако факт остается фактом: профессор стал очень богатым и известным человеком, а скелет так и остался скелетом и никакая слава превратиться в человека ему не помогла…
Как и ручке с вечным пером – стать вечной…
… Задумавшись, я все водил слюнявым пальцем по усам и бороде своего бывшего забытого сотоварища – однако, следа чернил не было: а коли и был некий цвет, так все от того, что палец мой был слегка грязноват…
Оставался один выход – признать, что обитатель данного снимка и впрямь отличался от всех нас, тогдашних, лысиной, бородой и усами…
Посмотрев пристальнее, я заметил что данный странный детсадовец имел голову не просто, а как бы заключенную в рамку….
И это обстоятельство, конечно же, опять не могло не подвигнуть меня на разные – пусть и не самые связные - мысли….
… Еще во времена мятежно-самиздатской юности моей, довелось мне прочитать труды о. П. Флоренского.
Не то, чтобы я был сильно падок на философско-религиозную литературу, однако мир вокруг меня бурлил и, как вулкан брызги лавы, выплескивал некие имена авторов, не знать творения которых было отчего-то нельзя…
То есть – не модно было их не знать, а потому – и постыдно…
Но тут можно было бы сказать даже про стыд не незнания самих трудов, а самого незнания фамилий: да, в те времена было и это…
Тогда, когда в большинстве «интеллигентных» квартир на стенах висели портреты Хемингуэя в свитере и с бородой / в менее-интеллигентных домах в те же времена на стенах висели глянцевые портреты Есенина – с чубом, тростью и трубкой /, на вопрос: «А что вы слышали нового о Ландау и Рихтере?» нельзя было рассеянно ответить: «Ничего… А что – их опять не взяли в МГУ из-за «пятой графы»?*, а, распавшись в сожалениях, сказать о неважном состоянии здоровья того и другого – как минимум, а – как максимум, уточнить вскользь, что Ландау – физик, а Рихтер – пианист…
/*Пятая графа – национальная принадлежность. В духе последних научных открытий – глупая, ибо в ней все могли бы писать без лукавства и утайки: « Все мы – от чеддерского скелета»… /
Понятно, что Ландау – при всем моем уважении – понять я не мог, как ни крути…
Так же, как Рихтера – слушать.
Оставалось читать книги авторов, о которых все знали, что они почетны и велики, но лишь смутно догадывались о том, что именно они написали….
Оттого этим чтением и можно было заработать в те времена хоть и малюсенький, но - авторитет, и такую же по величине - известность образованного человека…
«Иконостас» – не в пример нормальным, настоящим книжкам – в метро читать я не мог: если бы стремился сесть на какое-то время в тюрьму, то мог бы, конечно же…
Но я – сам не знаю отчего – именно в тюрьму и не стремился…
А «Иконостас» был самиздатовский, что понятно… И такие книжки – да в метро…
- А чем отличались самиздатовские книги от обычных ? - такой вопрос мог возникнуть только в наши времена, сегодняшние…
Ксерокопии…
Это теперь – если дома нет. то на работе – всегда пожалуйста…
Или – в магазине, на почте, в любой шашлычной – у директора и в сауне – у вахтера…
А тогда ксерокопии делали только на предприятиях государственных, и – чаще всего – настолько закрытых, что они и названия имели - либо зашифрованные, типа – «П/я «
То есть – Почтовый ящик.
Да еще номер потом следовал – получалось не просто П/ я, а П/я, скажем, №1323…
«Почтовый ящик номер тринадцать - двадцать три!»
…Нет, не говорили – тысяча триста двадцать три, а с особым шиком и пониманием исключительности выговаривали: «Тринадцать – двадцать три… «
Но – тоже строго секретно, кроме номеров эти фирмы / а их так и называли этим заграничным словом/ имели лиричные названия, типа «Фиалка» или «Рассвет»…
Потому – так и говорили о ком-то: «Он работает на закрытой номерной фирме «Фиалка», в почтовом ящике тринадцать – двадцать три… «
/ Звучит почти как: « Фотошоп версия семь точка ноль…
Только немного длиннее – но зато по осознанию значимости – одна тональность…
И у Фотошопа, и у ящика… /
Итак, самиздатовские книги делались на машинах «Ксерокс» теми, кто был к ним приставлен множить важную, по большей части ворованную где-то за границей – техническую литературу…
Но зарплата у этих ксерокопировщиков была не великая, а оттого они и не брезговали «левыми» заработками, в виде размножения антисоветской и прочей запретной по разным причинам литературы…
Копии делались только с одной стороны листа / не забудем, что бумага была казенная – то есть, бесплатная/, а потому объем любой скопированной книги в два / или больше / раз превышал ее нормальный объем.
Не забудем так же, что размер А3 был совсем не книжным форматом – журнальным скорее, а потому отксерокопированные книги, даже и переплетенные в коленкоровые обложки, своей безразмерной исключительностью сразу же вызывали любопытные взгляды посторонних…
Но то – книги, хоть и ксерокопии, однако – нечто похожее на всем знакомую книгопечатную продукцию…
Чего никак не сказать о еще об одном виде подпольной литературы – в фотографиях…
Помню, впервые жизни я увидел дома – родители у кого-то одолжили на время – фотографическую копию вполне безобидной и вовсе даже незапрещенной книги – «Закон Паркинсона»…
То есть, я увидел огромный сверток, завернутый в несвежую газету, которую прорывали там и тут острые углы листов фотобумаги, на которой – как мне удалось потом убедиться воочию – миллиметровым шрифтом было что-то напечатано…
Не знаю, отчего так – то ли фотобумаги не продавали в магазинах нужного размера, то ли с реактивами в стране была напряженка и – вследствие этого полный их дефицит.
Однако – в отличие от ксерокопий, отпечатанных на листах необычно большого формата, фотокопии делалась на листах формата не только непривычно, но и неприлично маленького…
Величиной в ладонь…
Подростка.
Из племени пигмеев…
Логического объяснения – как я ни старался – найти подобному формату я не мог: отсюда и пришла мысль о дефиците фотореактивов…
Ну, а чем еще можно было объяснить подобное издевательство над потенциальным читателем?
Тем, что в карман можно книгу засунуть – настолько она мала?
Так карман порвался бы уже от двух страниц оглавления , которые бы – хоть и с трудом – но в него влезли бы…
А остальную часть книги пришлось бы в рюкзаке тащить – это то, что не влезло б на тележку с двумя ручками…
И еще одна деталь – бумага, видимо, была ужасного качества: она стремительно желтела, что делало буквы под глянцем совсем уж не читабельными.
И – к тому же -: эта бумага имела склонность скручиваться в рулон…
И раскрутить этот рулон было под силу только сильным и выносливым людям…
Итак, чтобы прочитать книгу на фото надо было из всех сил держать листок , не давая ему скручиваться. И еще умудряться в это время глазами, слепнущими от напряжения, читать миллиметровые буквы…
«Закон Паркинсона « я так и не прочитал: тогда – оттого, что от меня его слишком тщательно прятали, потом – от горьких воспоминаний детства, которые все еще во мне были живы…
Но – зато я прочитал книгу о. П. Флоренского »Иконостас»…
То, что принесли ее мне в чемодане довоенного образца и ссыпали на стол /стол… а со стола страницы ссыпались на пол, покрывая большую часть моей маленькой убогой комнаты/ - об этом я и вспоминать не хочу…
И о том, как я крал у соседки по коммунальной квартире огромную лупу, которую она по нечаянности забыла на кухне: смотрела в тарелку, чтобы горохового супа не перелить – тоже…
Вообще – ни о чем не хочу я говорить и вспоминать, кроме прочитанной книги о. П. Флоренского: а то, можно подумать, зря я ее, что ли, читал?!
Не стану утомлять читателей пересказом данной книги – дело неблагодарное для всех, принимая в расчет авторские утверждения, мои их толкования и понимание моих толкований читателями, которые о Флоренском слышали только от меня.
Скажу сразу: ну, не по нраву всегда мне была система испорченного телефона…
И – все же – остановлюсь на двух фрагментах книги….
На будильнике и нимбах…
Если вдуматься – будильник формой похож на нимб, а нимб – своим золотым цветом - на серебряный звон будильника…
Да…
Правда, Флоренский об этом не писал – я просто привел аналогию, которая могла бы ему броситься в глаза, но – не бросилась…
Итак, Флоренский приводит пример, когда человек спит и видит связный сон: вот он идет по лестнице, ведущей на колокольню, поднимается по ней долго и нудно – и потом начинает звонить в колокол.
И – просыпается от звона накануне поставленного на нужное время будильника.
Из этого Флоренский делает вывод, что во мне время идет не в нормальную, а обратную сторону, ибо сначала человек слышит звон будильника, а потом уже видит этот свой сон с колокольней…
Я не стану приводить всех объяснений автора – ибо тогда вместо нескольких строчек придется приводить цитаты длинною в страницы, а именно этого мне и не хотелось бы….
Но – поверим на слово отцу .Павлу: во мне время идет не вперед, а движется – назад…
Второе его утверждение или открытие, если угодно, в том, что он приводит секрет древних иконописцев…
Впрочем, никакого секрета у них не было, а так – свой метод написания иконописных шедевров….
И метод этот, надо сказать, до удивления прост: нужно смотреть на доску, готовую для живописания не как на заготовку иконы, а как на окно из нашего мира в высший мир…
Итак, высушенная, сбитая, пропитанная олифой и покрытая немыслимым количеством слоев грунта доска – для иконописца является прозрачным стеклом, за которым ходят святые и праведники….
И эти самые святые и праведники иногда подходят к стеклу вплотную и, чтобы лучше рассмотреть наш, такой довольно забавный, хоть и гнусноватый мир, прижимаются к нему лицами: то есть, лбами, носами, щеками…
Когда это происходит – задача иконописца взять кисть и обвести сначала контуры лиц и фигур – ну, обрисовать как чужой рисунок по положенной на него кальке – а потом и раскрасить соответственно, отмечая каждую деталь не следуя воображению, а исключительно одной истинной, заоконной реальности…
Просто? Безумно…
Однако – нужно же увидеть святых с той стороны стекла, которое – как ни крути – все же для нас, простых смертных, остается куском обработанной древесины…
… Глядя на свою детсадовскую фотографию, я одновременно вспомнил те два рассуждения о. П. Флоренского и они, ранее бывшие для меня только разными фрагментами одной книги, вдруг соединились в единое целое…
Ну, не столько даже в целое – сколько начали дополнять друг друга…
…Итак, возьмем историю написания иконы…
Нужно увидеть сначала кусок дерева в виде прозрачного стекла, потом – святых, гуляющих в отдалении, а потом дождаться их прихода поближе: тогда бери кисточку и обводи…
А потом – раскрашивай…
Точнее – для реалистичности заполняй все теми цветами, которые имеют небожители….
… Итак, возьму я кусок дерева…
И долго буду смотреть на него…
Научусь замечать все трещинки, сучки и задоринки, но никогда не увижу куска стекла…
Дерево для меня не станет прозрачным – чего уж говорить о святых, которые только в нем могут стать мне видимы?
Но вот – иконописцы…
Это возможно – молиться годами, ждать – сначала для того, чтобы дерево стало стеклянным, а потом для того, чтобы к нему подошли персонажи твоих будущих икон?
Ну, все возможно – хотя, и не думаю…
… А если идея Флоренского об обратном ходе времени во сне – верна?
Тогда получается, что иконописцы сначала обрисовывали контуры святых, прижимавшихся к окнам, а потом – святые и подходили к этим окнам?
И пусть мне не говорят, переводя на вульгарную понятность обыденности, что художники в воображении представляли святых, а уж потом и запечатлевали их на грунтованных досках…
Нет…
Тут воображение не при чем…
Сначала – колокол, а - потом будильник.
Сначала – контуры, а потом – святые…
- Наверное, - подумалось мне. – Иконописцы были первыми в мире фотографами…
Ну, да, пленки тогда не было – а чем глаза хуже?
Фотоаппаратов еще не изобрели – а чем же тренированная рука с кистью не подходит?
На фотографии – люди, которых мы видим в окошечке аппарата, на иконе – святые, которых можно увидеть в окне доски…
А нимбы, кстати? Почему они всегда круглые?
Нос, прижимаемый к стеклу – хоть и острый, сразу округляется при давлении…
Щеки – круглые – становятся эллипсами…
Значит, квадрат – прижатый к стеклу – вполне даже запросто может стать кругом?
Да…. А почему бы и нет?!
Значит, прямоугольная или квадратная рамка – становится кругом…
И нимбы, возможно – совсем не такие, как мы видим на иконах, а – квадратные и прямоугольные: такие, скажем, в которой заключено лицо моего бывшего бородато-усатого коллеги по детсаду…
С благодарностью помянув о. П. Флоренского, я срочно забыл о нем и перешел к разглядыванию своей фотографии из альбома…
И – у меня пропала охота валять дурака…
И – в самом деле: можно подумать, что я эту фотографию никогда до этого не видел….
И – главное – никогда не слышал, как мама шепотом говорила много раз папе: «Зачем они Ленина втиснули в третий ряд, будто он – детсадовец… Хоть и неважный был человек – но надо же иметь уважение к праху мертвых?»
… Впрочем, тогда так никто не говорил – ну, что Ленин был не очень хороший человек.
Тем более уж – пугливая от прожитой жизни, моя мама…
Нет… Тогда было принято – даже в среде владельцев самых независимых умов, шепотом заявлять:
- Сталин – злодей, но Ленин… Был бы жив Ленин – никакого террора не было бы…
О вы, святые детские уши, не оснащенные пропеллерами для отталкивания подобной чепухи…
Сколько лет я, уже выросшим, повторял эти фразу – и ведь не дурак был, и книг прочитал массу…
Но вот – уже осмелившийся на осуждение и самой КПСС, и великих убийц-адептов ее, на Ленина если грешить и получалось, то как-то стыдливо и весьма подобострастно: это так же, как если бы я ругал картины, отдавая дань таланту их творца-художника…
Итак, сняли нас тогда в детсаду на фото, втиснув портрет Ленина в тонкой рамке….
Вроде, он – живее всех живых и детсадовстее всех детсадовцев…
Да, он с нами – он среди нас…
Впрочем, не думаю, что замысел был именно таков…
По тогдашней идеологии, Ленин был – бессмертен… А мы – все остальные – наоборот…
Всякий смертный – только тень… Ну, это и логично – несчастные 60 в среднем лет, проведенные на земле – пустяк не только по сравнению с вечностью, но уже ничто в сравнении с тремя веками…
К тому же – поди еще проживи эти среднестатистические 60 лет: загнуться проще…
Итак – Ленин в нашем ряду? То есть: на нашем фоне? Или – мы на его?
Бессмертие не может быть фоном сиюминутного…
Значит – снимали Ленина, вечного, а мы – сиюминутные – были просто в виде рамки для его портрета. Рамки, которая разрослась тремя рядами напуганных приходом фотографа детей…
Нас просто забыли прижать к стеклу – тогда бы рамка у портрета вождя стала круглой…
Очень круглой.
Как – нимб…
Впрочем: откуда бы в нас, столь мимолетных, было взяться вечному свету?!
… Вот так и умирают иллюзии…
Находишь старый альбом, в нем – фотографию… Которую ты хранил, несмотря на присутствие в третьем ряду узкоглазого убийцы…
Хранил, потому что это была твоя память, твоя давняя реальность, вырванная вспышкой фотокамеры из ленивого течения дней, в котором не было ничего, кроме строгого голоса воспитательницы и чая с молоком на полдник, который невозможно было пить без слез…
А тут выясняется, что ты там – просто деталь рамки в портрете безжалостного палача, к которому ты и отношения не имел…
Ну, кроме того, что песни пел в его честь на утренниках и стихи с выражением читал: «Когда был Ленин маленький… «
Да… И что теперь делать с фотографией?
Выбросить – жаль, все же там меня видно.
Оставить? Да… Оставлю я! Оставлю! И - плюну в очередной раз на принципы…
Закрывая альбом и кладя его в ящик комода на чердаке, взял я ключ, которым никогда до того не пользовался, и запер ящик…
Не то страшно, что альбом убежит – намного страшней, если прошлое вылетит и , спустившись с чердака, начнет блуждать по дому, хватая меня за ворот рубашки и пытаясь наградить увядшим, и таким ненавистным мне поцелуем…
Хотя – а чего такого уж ненавистного в детстве? То, что все было черно-белым? Как на фотографии?
Возможно… Вполне…
Спустился я с чердака, сел за компьютер…
Вот и она – моя заветная программа Фотошоп версия семь, точка, ноль…
Надо сказать, замечательная программа: из простого фотоснимка можно столько всего сделать…
Скажем – в картину превратить. Масляную. И – с рамкой.
Или отрезать ненужное, или – ненужное же, но желаемое – присобачить…
Или – сделать красной там, где она должна быть по логике - зеленой.
Или…
Конечно же, вот она – главная функция программы: еще можно просто фотографию стереть, будто ее никогда и не бывало.
Или – состарить, будто ей не два дня, а – тридцать лет…
А что? Очень забавно получается – ты, но уже и не ты, как бы. а – твой дедушка…
В те самые времена, когда Россия жила страхом и борьбой с мировым империализмом, но – в джинсах. Нет, не Россия в джинсах – а ты…
Хоть и в другой стране теперь – но на состаренном фото: сам себе дедушка, живущий – на нем - в сталинской России… В джинсах…
И время – вспять, как во сне…
Или – как у Флоренского: время наоборот?
И фото состаренное – как икона: ты приблизился к окну в мир, в котором кто-то обрисовывает твои контуры…
…Это только спортсменам хорошо: они проплывают четкие дистанции и пробегают от старта до финиша…
Четко зная при этом – какую дистанцию им предстоит покрыть и сколько сил на это выложить.
А мы вот старта – не помним, о финише – не ведаем: сколько нам еще суждено?
То – рамки мы, то – оглавление в книге, то – желтые листы фотографической бумаги, на которой напечатаны невнятные чужие слова…
Говорят, что мы образ и подобие Божье…
Но – это раньше так говорили, еще до начала технического прогресса.
А – теперь как нас называть?
Образами и подобиями? Архаично…
Да и то - зачем говорить несколько расплывчатых слов, определяющих понятие? Если есть одно, но четкое?
Какое?
Фотография…
Или мы, будучи образами и подобиями Бога, являемся чем-то иным?
Нет…
Мы – фотографии…
А Бог – как получается – фотограф…
Он фотографирует самого себя – а потом засовывает нас в программу Фотошоп версия… Да… Ну. не семь, точка , ноль – такой у него еще нету, но в предыдущую, скажем так – засовывает…
Оригиналы – есть, их миллионы, но не это интересно Богу , а – изменять себя в них до неузнаваемости и забавляется своей властью над изображениями!
Видимо, потому одних делает светлее и резче, других – темнее и ужасней, а третьих просто выгибает дугой…
Ну, шутки у Него такие… Забавы – скажем так…
Вот я так подумал, заглянул в свой учебник, что тоже – на компьютере – и стал усердно его читать…
Учебник по Фотошопу версии шесть, точка, ноль…
Хотя и изучаю я Фотошоп версии семь, точка, ноль…
Ну, прямо как у о. П. Флоренского в его «Иконостасе»: версия еще не создана, но я ее изучаю по учебнику предыдущей версии…
Сначала контур – потом святой в окне…
Сначала будильник – потом колокол, к которому шел два часа…
И ничего во всем этом нет странного…
Вот только мучает меня непрестанно одна мысль…
Ну, не одна – а одна из многих, но все же – мучает…
Фотошоп…
Бог вот, например – появился в реальности до него или после?
Или – что еще интереснее: сначала появился мир или Бог?
По о. П. Флоренскому такое получается, что я даже произнести это не могу…
То есть, выходит, что Фотошоп появился до Бога, и лишь потом появился мир…
Ну, и учебник в нем по Фотошопу – с опозданием на одну версию…
Сумасшедший дом получается, если честно…
Хотя, кто сказал, что мы живем в нормальном доме?
Искусство…
Говорят, что оно – создание новой реальности…
Но теперь получается, что сначала создается новая реальность, а лишь потом появляется старая…
Ну, так получается если следовать идеям о. П. Флоренского, которого – только теперь могу это понять и оценить – читал я недаром в молодые годы…
Но что мне интересно, так отчего я так стремлюсь к изучению этого самого Фотошопа? Любой версии, по любому учебнику – но стремлюсь его изучить…
Или я – тот самый святой, то есть – проявленье Божье – что подходит к стеклу и часами, терпеливо глядит на иконописца, обрисовывающего его с макушки до ступней?
Святой?
Я?
Или, еще страшнее подумать об этом – Бог?
Ничего не отвечу – а погружусь в созерцание знакомых букв, повествующих о совсем мне непонятном…
Стану изучать Фотошоп…
Зачем?
Во-первых, потому что я – как образ и подобие – хочу научиться изменять уже свои творения по личному желанию…
Ну, а во-вторых…
Если честно – мне ужасно хочется изучить искусство фотографии…
Оно мне сильно пригодится, когда я – по теории о. П. Флоренского – побегу к колокольне, проснусь от звона будильника и вспомню о том, что я никогда и не переставал быть Богом…
Март 2004