… Уж не знаю, хорошо это или плохо, но я никогда не хотел стать ни ботаником, ни зоологом: от цветов у меня часто случалась аллергия, а зверей я всегда предпочитал видеть на экране телевизора или….
Нет, в клетках мне звери не нравились, хотя и на свободе – тоже: особенно, в непосредственной близости от меня…
Стыдно, конечно, признаться - но если бы мне дали выбирать между свободным зверем или в зверем в клетке / ну, в те времена, скажем, когда еще не было телевидения/, я бы – хотя для виду и поломавшись – выбрал бы зверей в заключении, да еще бы настоял на том, чтобы решетки были прочные а рвы – глубокие и полные воды…
Конечно, при посещении московского зоопарка, я томно вздыхал, глядя по сторонам, а после – поехав оттуда куда-нибудь в гости к друзьям и сидя за стаканом вонючего портвейна, начинал говорить о том, что это – преступление – держать свободолюбивых животных в клетках…
Это – негуманно, это – против всех наших человеческих достоинств, которых – впрочем – никогда в действительности и не было…
Достоинств не было – звери-то, как раз, всегда и были…
Кстати, а зачем я ходил в Зоопарк?
Вопрос – не праздный…
Положим – не любил бы я животных в клетках…
То есть, животных бы любил, но жалел бы их, сидящих в тесных вольерах, униженных и оскорбленных, оторванных от родной флоры и фауны и засунутых по приговору судьбы на Красную Пресню – родину первой революции, весьма сильно после той самой революции загаженную бензиновыми парами…
Еще бы: от одной только близости площади Восстания задохнуться можно было…
Ладно… Жаль тебе животных – не таскайся по Зоопаркам…
Или – если уж так невтерпеж: поезжай в Израиль. Да! Там есть - рядом с Тель-Авивом такой пригород – Рамат-Ган.
И в этом Рамат-Гане - открытый зоопарк–сафари: не звери – в клетках, а ты – в машине… Катайся себе на здоровье, гляди на свободных зверей – и думай: а насколько крепка твоя клетка-машина?
Эх, и ров бы вокруг нее вырыть – но это только сладкие мечты: кто ж вокруг машины, да еще в окружении страусов и львов, будет вокруг клетки твоей траншею рыть?
Ладно, поставим вопрос по другому.
Если ты такой гуманист – чего тебя в Зоопарк тянет? Ведь за год пару раз и побываешь… Нет?
Тут – сразу отговорки… Лучшая из которых - детство…
Понятное дело – как что, так сразу в детстве причину искать надо – не прогадаешь, хоть порой и соврешь…
Ну, да… В детстве не сам ты в Зоопарк таскался – родители тебя таскали… Да и не оба. Не вместе – а кто-то один, и – по жребию… Короткую спичку – вытянула мама у папы из кулака – и идет в Зоопарк…
А у папы, между прочим, в кулаке обе спички были короткие…
Да… Так вот – вела тебя мама в Зоопарк…
А что? Больше повести было некуда?
Некуда.
В цирк – билетов не достать, да и дорогие, в кукольный театр Образцова – тоже дорого, и тоже – с билетами сложности.
Но дело даже не в этом…
Когда мама маленькой была, посещение цирка считалось моветоном, а театра Образцова и вовсе еще не было… Значит, куда ее водили? В Зоопарк!
Ее водили в Зоопарк – теперь она тебя ведет… Эдакая эстафета, когда передать нечего: полная преемственность поколений…
Мама - она уже забыла, как сама в детстве боялась животных – даже в клетках, а когда слон писал на сухой песок и поднимались облака вонючего пара – ее тошнило и очень хотелось домой. Или – на худой случай – никогда не рождаться…
Но именно тогда она впервые и свыкалась с мыслью, что она уже родилась и ее – по этому поводу – домой не отвезут.
А потому в своем длинном платьице с пелеринкой и ходила, волоча ноги в лакированных туфельках и гольфиках по территории Зоопарка, проклиная все на свете и мечтая только о том, что верблюд на нее не плюнет, а тигр – не сожрет…
Да… Маму – водили, став мамой – она тебя водила, а теперь ты - весь якобы истомленный воспоминаниями о прекрасном детстве – пытаясь возродить в себе сладкие воспоминания - едешь в Зоопарк.
А потом часами ходишь по нему, ища свои следы двадцатилетней давности, и следы твоей мамы, папы и прочей родни, которые метафизически еще есть тут, хотя и давно уже были стерты за давностью лет?… Слишком сладко, чтобы быть правдой…
Ладно… Когда ты со своими детьми поедешь в Зоопарк – тут все ясно: месть… Закон армейской дедовщины: я страдал – теперь вы хлебните…
Но вот один ты пока – зачем катался?
Если отбросить всю ерунду о детстве и прочем – то, зачем?
У меня были разные причины в разные времена…
Ну, например, было время, когда я посещал Зоопарк только осенью и зимой…
Не летом – когда полно народа, мороженщиц, скулящих и орущих детей, новобрачных и женихающихся…
А – что? Зоопарк было известное место для свиданий…
На кафе – даже кафе-мороженое, не говоря уж о мясном – денег нет, в кинотеатре – только о войне, да и не без пыток в гестапо… Уж лучше в зоопарке: там хоть навозом и несет, но – если повезет – вы вместе увидите, как павианы сношаются… У них это бывает – и часто…
Ну, она сразу:
- Ой, что это они делают?
Ты:
- Не знаю… А они что-то делают?
Она:
- Да…. Что-то делают, но мне не очень ясно – что…
Тут – и задумаешься…
Скажешь:
- Нет, и мне не очень ясно… - она подумает: «Лох необразованный, маменькин сынок… Дожил до шестнадцати лет - а Мопассана не читал… Ему запретили? А чего ж он такой послушный, рохля? Мне вот тоже запретили – а я все двенадцать томов – наизусть… »
Скажешь:
- Да… - она подумает: «Ну, и развратник… Небось, не с одной уже так кувыркался… Эка он пристально, оценивающе на этих обезьян трахающихся глядит: сопоставляет, видать, свой опыт с ихним… Ах ты … Павиан… !» - и отряхнет со своего плеча твою руку – которую ты два часа – с самого начала прогулки, между прочим - по миллиметру продвигал к намеченной цели в виде этого самого нежного, округленного, хоть и под колючей нейлоновой блузкой, вожделенного плеча…
Тут любой ответ плох – а потому лучше молчать и тихонько – все так же по миллиметру – перемещать затекшую уже ладонь ближе к ее шее: может, догадается, что ты с ней не на животных пришел смотреть, а у природы – учиться?!..
Нет, это о лете – но я же ходил зимой и осенью: период свиданий давно миновал к тому времени, хотелось одиночества и воспоминаний об этих безгрешных, смешных немного, и очень трепетных свиданиях…
Глуп тот, что скажет что нельзя в 20 лет испытать сожалений старости…
И не сожалений даже – а просто безжизненного понимания, что все уже прошло, и кануло в Лету, и небо поблекло, и слезы высохли…
Помню, мне было 16, когда закончилась вдруг, разорвалась, упала разбитым кубком первая любовь – и я понял: «Первой – ее уже никогда не будет… Будет вторая, третья… Они – более сильные и настоящие, быть может – будут, но первой любви уже не будет никогда…
И в 70 лет, и в 16 – вспоминать о первой любви одинаково: это как отмечать либо простую годовщину смерти, либо – столетнюю: сколько бы лет ни прошло, а результат в обоих случаях один – человек уже умер. Как и любовь – умерла…
Итак, я ходил гулять в Зоопарк. Зимой и осенью…
Пустые дорожки, пруды с воробьями и утками – но без пеликанов…
Очень много пустых клеток… Очень много…
А на клетках – все так же висят дощечки с названиями животных…
А животных – и нет…
Дощечки только.
Это как в магазине - повесь ценники: масло, сахар, соль… И убери эти товары.
А мы привыкли верить тому, что если ценник есть – то и товар есть… А вот если ценники есть, но нет товара – сразу можно скандал устроить…
Впрочем, об этом в магазинах давно знали: а потому, как товара не было – так и ценники сразу же убирали…
В Зоопарке же – нет, таблички висят. Да и предъявлять претензии не к кому: зверей – нет, а служащих – и подавно…
Думаю, мне тогда нравились именно пустые клетки с табличками…
Пустота клеток давала вселенский размах воображению, которому обычно мешало совпадение содержание табличек с содержимым клеток….
Если проще сказать: «Енотовидная собака» по табличке – всегда являлась енотовидной собакой в клетке, так же как «Страус» - страусом, а «Лев» - львом.
Каждому названию полагались определенные форма, масса, объем и пластика.
А так же - зубы, клыки, крылья, рога и копыта…
Но тут – пустота клеток была подобно пустоте еще не созданного мира, когда есть только идея – но не конкретная форма, и у медведя – почему бы и нет? – может появиться пять хоботов и 11 лап, а у цапли – профиль птеродактиля и размеры мухи…
Собственно, даже такая конкретизация – пусть и устремленная от обычных, привычных нам форм – тоже уже являлась профанацией свободного движения фантазии. И все же – пустота намекала на то, что – возможно – наш мир мог бы получиться и не таким уж несовершенным и костным: во всяком случае, идеи была хорошая и разные – только вот исполнение оказалось неважнецким…
Короче, пустыми клетками зимой и осенью можно объяснить мои частые прогулки по Зоопарку…
А можно – намного проще и короче… Дело в том, что я работал совсем неподалеку оттуда, в автосервисе «Москвич» - минут 10 пешком…
И еще дело в том, что главной художницей Зоопарка работала одна моя знакомая в те самые времена, когда я работал в автосервисе…
То есть. не столько от моего автосервиса до Зоопарка было 10 минут пешком, сколько – 12 минут от моего рабочего места до рабочего места моей знакомой… А если поторопиться - так и все 8…
И, надо сказать, бегал я к этой знакомой довольно часто: как у главного – и, к тому же, единственного художника Зоопарка – у нее была своя мастерская, которая запиралась на ключ, что при нашем с ней не только дружеском общении было большим и неоспоримым плюсом.
И вообще, если вдуматься, были сплошные плюсы: мастерская, ежеквартально - краски и кисти, которые она получала бесплатно и потому ровно половину отдавала мне, ее домовитость по части закуски и выпивки, хотя сама она на работе не ела и не пила.
И еще важным плюсом моей знакомой было то, что она не относилась с призрением к любви в походных условиях мастерской, но даже находила в этом свое очарование…
Или – ей так казалось? Или мне казалось, что ей – казалось?
Если честно – я не сильно задумывался тогда: прибегал, читал пару стихотворений Цветаевой, выпивал стакан ликера, закусывал его черным хлебом с луковицей и говорил, глотая набежавшую горькую отрыжку: «А не поиграть ли нам в Тристана с Изольдой?»
Основной плюс – как ни крути – моей знакомой был в том, что она никогда не отвечала на этот вопрос – а шла закрывать дверь на ключ и стелила на дощатый пол вчерашние и позавчерашние газеты…
Об остальных ее плюсах – а их было еще много – можно закатить речь еще минуты на три, но я все же перейду к минусам, которых у моей знакомой было, как минимум, два…
Что за минусы?
Как я уже сказал – их было два: наручные часы и местоположение ее мастерской…
Часы… Наручные часы из нержавейки, с таким же ремешком – дар скупой заграницы в лице сестры моей знакомой, которая вышла замуж за негра и уехала в сверкающие капиталистические дали государства Бурунди…
У меня, кстати. были марки этой страны – Бурунди… Красивые марки… Со слонами и антилопами…
Я даже своей знакомой не поленился – а принес, показал…
- Красивые марки… - согласилась она. – Но на них многого нет… Например, небоскребов…
- Да… , - согласился я. – Но зачем им изображать их небоскребы? Небоскребы – эка невидаль? – во всех развитых странах есть.
Так чего их на марки шлепать? Вот они животных и изображают – привлекают к себе туристов экзотикой…
- Ты прав… - согласилась знакомая…
И, видимо мысленно перенесясь в богатую и сытую жизнь папуасов в небоскребах, ненавязчиво предложила:
- А не поиграть ли нам в Тристана и Изольду?
…Так мы с моей знакомой – да и не только мы одни в Москве - и видели это Бурунди тогда: что-то типа Нью-Йорка, но с антилопами, слонами, гепардами и прочими прелестями еще не загаженных до конца саванны и джунглей…
Итак, наручные часы из нержавейки прислала моей знакомой сестра – с оказией…
Оказией оказался какой-то обкуренный студент из Патриса Лулумбы, который привез эти часы в целлофановом пакете и долго просил у моей знакомой рубль на опохмел, намекая при этом, что на такси от общаги до ее дома он истратил неизмеримо больше…
Рубль она ему дала – но не от наивности, а наоборот: пакет с надписью "Мальборо" стоил тогда в Москве пятерку, о чем студент еще не знал в силу своих немногочисленных контактов с московскими аборигенами…
Итак, моя знакомая получила дорогостоящий целлофановый пакет, с которым она гордо – и на зависть неимущим – ездила в метро на работу, вспоминая строки Маяковского: «Глядите, завидуйте…»
Ну, и часами обзавелась – самыми, что ни на есть, модными…
Во всем западном мире и в Бурунди модными – то есть, такими, какие у нас лишь через десять лет могли бы, при счастливом стечении обстоятельств, в моду войти…
Все было хорошо в этих самых часах, кроме их размера, острых углов на корпусе и браслете, а так же – как ни покажется странным – само их существование.
То есть, существование их в Бурунди, или даже в Москве – владей ими любой человек, кроме моей знакомой – мне бы никак не мешало… Но то, что именно моей знакомой достались именно эти часы – стало источником моих внезапных стрессов и прочих неудобств.
Надо сказать, верно говорит народ: «Счастливые часов не наблюдают… »
Но можно продолжить эту мысль и даже заявить, что счастливые – не наблюдают времени. А времени они не наблюдают, потому что у них нет часов. И – поскольку у них нет часов, они не наблюдают времени – а потому и являются счастливыми…
То есть, упрощая логическую цепочку, получим: «Часов нет – счастье есть!»
Не знаю, как у моей знакомой было со счастьем до получения в подарок этих самых часов, этого я не знаю – близость наших отношений пришлась на тот момент, когда она уже являлась владетельницей совершенного часового бурундийского чуда…
Конечно. если бы у меня с этой знакомой были отношения высокие и духовные, как у героев пьесы Б. Шоу «Пигмалион», то часы не играли бы никакой существенной роли…
Но – честно говоря, у меня не было тогда и в мыслях с кем-то из девушек заводить высоких отношений…
Да и пьесу «Пигмалион», при всем желании, повторить на московской земле мне было невозможно: из всего английского языка я знал только «йес, итыз» и «ай вонт ю» - что грозило превращением профессора Пикеринга из профессора-филолога в полного идиота…
Да…
Короче, никакого возвышенного или прочего чувства к своей знакомой я не испытывал, хотя иногда и говорил ей, что она – очень хороший человек и прекрасно меня понимает…
Ей мои слова очень нравились но, думаю, насчет понимания я ей, все же, бесстыдно льстил… Понимай она меня – даже не прекрасно, а хоть как-нибудь, то сразу бы дала от ворот поворот. И – была бы права: кому нужен самовлюбленный эгоист, с гонором, да который думает не о чувствах других, а о том, как бы ему этими чувствами воспользоваться?…
Хотя, может, она все прекрасно и понимала? И именно поэтому со мной и встречалась?
А что? Жених ее бросил за год до нашей встречи, никого другого – близкого сердцу и воплощающего нескромные девичьи мечты – не нашлось, а тут подвернулся я: человек не назойливый, в душу не лезущий и о высокой любви не говорящий… Пришел, выпил – если есть что, поел – если предложили – ну, и глазом заиграл, давая понять, что уже созрел для походной интимной близости… И ей не разыгрывать Сольвейг, и мне – Фауста: полезная в наши дни экономия времени, иллюзий и надежд…
Итак, часы… Из Бурунди…
Одним из минусов для меня был их металлический блеск… Они как бы всем своим видом гордо заявляли, из какого материала они сделаны… Афишировали, прямо-таки свою принадлежность к механизмам и железу… Да!
На деле, ни до того периода моей жизни, ни после, неприязни и даже ненависти к металлам я не испытывал, но вот тогда…
Дело в том, что работа в автосервисе для меня была не как для Пушкина Михайловское, а как для любого нормального древнегреческого философа высылка с его родного острова, которой почти все они предпочитали смерть…
Ну, а что такое автосервис? Это не просто обилие железа и служение ему… Это – железо, железо и железо… И еще, в довершении всего, несколько железных зубов во рту моего непосредственного начальника – мастера смены Игоря, который постоянно на меня либо орал, либо ехидно измывался…
И – никелированные части машин, которые я должен был тереть до блеска: не дай бог, не все будет зеркально: сразу придет Игорь и начнет матерно разбирать всю мою родословную…
Да… Хромированные части были моим бичом – и часы моей знакомой были тоже хромированного железа: оттого я их и не любил…. Как говорят психологи – по ассоциации…
Впрочем, что интересно, не попади я в автосервис – не стал бы я встречаться с этой знакомой…
То есть, пусть это и не бог весть что, но – при столь большом обилии минусов, это было – пожалуй – плюсом. А приятно сознавать, что даже в попадании в ад можно найти хоть свои немудреные плюсы… это слегка утешает … Правда, как обычно, задним числом…
Но – с другой стороны, и автосервис был тем злом в моей ситуации, которое – при выборе иных альтернатив – было меньшим. При том, что альтернатив особых и не было, а всего лишь одна: высылка за тунеядство из Москвы…
Именно для того, чтобы меня не выслали, моя мама с помощью своих связей устроила меня в автосервис «Москвич» на Красной Пресне.
Мойщиком и антикорозийщиком 4-го разряда…
… Помню я разочарованные лица милиционеров, когда я показал им наконец-то долгожданную справку с места работы / дали ее мне ровно через 10 минут моего прихода в отдел кадров: так директор, мамин знакомый, распорядился… /
Вообще, надо сказать, милиционеров я мог понять: в течении несколько лет мы играли с ними в некие салочки, напоминавшие далеко не человеколюбивые игры Тома и Джерри…
То ли у них там план по тунеядцам был, а в нашем районе метро «Динамо» - районе художественных мастерских соцреалистических классиков и кооперативных домов преуспевающих чиновников таковых отщепенцев не находилось; то ли – однажды определив меня как будущую жертву, не могли стражи порядка отказаться от удовольствия исковеркать мою юную, лишь начинавшуюся тогда жизнь… Не знаю… Однако бегали они за мной по пятам, забыв о привычной им лени, не за страх, не за зарплату даже, а – что и вообще редко для работников правоохранительных органов – за свою совесть….
Ну, за совесть – громко сказано: скажем, что бегали они за что-то наподобие ее…
Как известно, за все в жизни надобно платить: полученную справку я должен был отработать в прямом смысле этого слова – то есть, ходить регулярно на работу и выполнять возложенные на меня ответственные функции мойщика-антикоррозийщика… Да еще не просто там какого завалящего – а почетного 4-го разряда…
Когда я понял – а мамин знакомый - отныне мой непосредственный начальник, Директор автосервиса - на слова был хоть и скуп, но весьма убедителен, я понуро начал готовиться к своему первому рабочему дню…
И вот – первый день, подобно Страшному суду – наступил…
Можно было бы взять больничный, конечно… Симулировать… Или – на худой конец – сломать себе ногу по-настоящему, ударив себя по колену кувалдой или топором…
Но жил я в Москве, никаких полезных инструментов под рукой не было, да и сама возможность прогула работы – хотя бы даже и по уважительной причине, подтвержденными настоящими бланками с подлинными же печатями – исключалась.
Это было оговорено в первом и последнем разговоре с маминым знакомым, который сказал мне, что на работу я должен ходить – как положено, и без всяких там…
Я вытянулся по стойке смирно…
Директор пожевал брезгливыми губами, будто дегустируя слова, которые находились у него во рту и, найдя самое из них приличное, завершил:
- Тунеядец, учти – отговорок я не потерплю! Мертвый будешь – а на работу не придешь, уволю по статье за прогул: так и знай!
Я сразу увидел свою смерть – и не столько саму ее, непостижимую, сколько официальную ее часть – похоронную.
Меня несли на кузове старого Москвича – впрочем, замечательно отмытого и антикарозированного мной в последние мгновенья перед кончиной. Играли оркестры – вместо труб у музыкантов в руках были глушители и рули с клаксонами…
Увиденное не могло не вызвать во мне улыбки – что директор воспринял, как личный выпад против него.
- Или, и чтобы завтра – к 8 утра был здесь! Лично проверю!!!! – заорал он. – А ухмыляться будешь, когда до моих лет доживешь и миллион заработаешь…
Я не стал объяснять ему, что дожить до его лет мне, скорее всего не придется, и что в придачу к его годам он заработал не только миллион, но и кучу болезней, врагов и еще - двоих великовозрастных сыновей, которые – дай им только волю – быстренько прогуляют этот миллион… Чем они уже, собственно говоря, успешно и занимаются…
И что, вообще – вот сам он, будучи директором и миллионером, совсем даже не ухмыляется никогда, а только бурчит и ругается с таким кислым выражением лица, будто его только что осудили на 10 лет лишения свободы с конфискацией всего имущества…
Ничего этого я говорить не стал – а вежливо попрощался и вышел из директорского кабинета, мягко закрыв за собою дверь…
И именно на следующий день я начал свою трудовую деятельность… Стоит ли говорить, что дело было осенью, и в первый мой рабочий день погода испортилась: резко похолодало. «На дорогах – лед и гололедица… « - как охарактеризовало подобные климатические условия московское радио….
«Мойка автомашин» - как важно называлось место, в котором я вынужден был теперь работать – представляло собой довольно трогательное зрелище. Некая коробка из железных листов, не без щелей прибитых к железному же каркасу… Три стены – и дверь, как в гараже – поднимается и опускается вручную, со скрипом и не всегда… Стены – ниже крыши метра на полтора – для вентиляции. И – яма для стока воды, небрежно прикрытая ржавой железной решеткой – к тому же, неоднократно паяной-перепаяной.
Мастер – тот самый Игорь с металлическими зубами – встретил меня у ворот, что-то буркнул вроде приветствия или матерного посыла, и – стремительно пошел куда-то , будто забыв о моем существовании…
Благо, территория автосервиса была довольно кургузой – через минуту я уже стоял перед воротами гаражика, которые с трудом пытался открыть Игорь.
Мне сразу эта картина напомнила отчего-то книжку «Хижина дяди Тома», несмотря на то, что Игорь, испачканный машинным маслом – был немного белее героя романа, а гараж – выглядел несколько фундаментальней нищей негритянской хижины…
Зашли внутрь. Было темно, сыро и очень промозгло. Что-то где-то капало, булькало, скрипело и чавкало…
Как я быстро сообразил – чавкало под ногами.
Игорь щелкнул выключателем и я сразу пожалел о том, что он это сделал: зажглась единственная лампа, свисающая с потолка и таящаяся в некоем матовом шаре, который можно было принять за луну в грозовых облаках или за след ложки меда в бочке дегтя…
- Вот… – сказал Игорь, брезгливо указывая на черный шланг, маслянисто блестевший змеиной чешуей на полу, устало свешивая пасть – увенчанную железным наконечником – в сточную яму.
- Это – твое орудие производства. А здесь…
Он подошел к стене и указал на круглую железную, какие были у старинных умывален, ручку. – Это – кран с горячей водой.
- А с холодной7 – спросил, желая показать служебное рвение , я.
- А холодной тут нет! – ответил Игорь, еще раз смерил меня недружелюбным, даже презрительным взглядом, и пошел на выход.
- А как мыть-то? – спросил я, хоть и находя свой вопрос идиотским, но – вполне в моей ситуации оправданным: машин я никогда до сей поры не мыл, в книгах о том – не читал, а потому и не имел никакого представления о том, как вообще их нужно мыть. Эти машины: то ли, как бешенных собак, окатывая из брандсбойда, то ли как младенцев – бережно и нежно.
- Эх, студент… - сплюнул в яму на ходу, скривился Игорь. – Мыть так – как сумеешь. А потом – научишься.
- А если не научусь? – спросил я, загораясь надеждой на то, что такого неумеху как я , скорее всего, быстро выгонят с поста мойщика из-за профессиональной непригодности.
- Ну… - еще раз смачно сплюнул Игорь. – И не учись – дело не мое. Не я тебя брал на работу… По блату… Директорский стукач!
И он, переполненный злобой и праведным негодованием, выбежал из гаража, как кусок жеваной бумаги из плевательной трубки…
… Первый день был весьма странным и, я бы даже сказал, мистическим в какой-то мере…
Начнем с того, что приехала первая машина, а я стоял, разинув рот, и смотрел в ту сторону, куда ушел Игорь.
О чем я думал?
Ну, о том, что и директор меня терпеть не может, а теперь еще и Игорь – а, значит, и все остальные – считают меня директорским стукачом.
Что бросить эту работу я не могу – иначе меня сразу же вышлют из Москвы, что мне очень холодно, одиноко и хочется плакать, но в 23 года, да еще будучи мужчиной – плакать не красиво, не достойно и – главное – без толку… Что…
Но тут и подъехала эта самая первая машина – желтенький Москвич и, хрюкая и астматично задыхаясь, пронзительно загудел.
Я отошел к стене – туда, где был кран – и машина въехала в гараж, остановившись точно над ямой: было ясно, что водитель – в отличие меня не новичок, и он знает, что делает.
Из машины вышел мужчина, одетый в форму полковника милиции…
Моложавый довольно, нарочито-молодцеватый, он не вызывал своим видом неприязненных чувств – хотя и теплых, если честно, в силу своей кастовой принадлежности, вызвать не мог. У меня, во всяком случае.
- Еще не переоделся? – спросил он меня по-свойски, будто мы с ним были сто лет знакомы. – Как бы Виталька не рассердился на опоздание…
- Что? – спросил я.
- Нет, я – ничего! – отрицательно замахал руками полковник. – Конечно, это вам тут виднее. Просто я про Витальку, шеф.… Ну, сам все понимаешь…
Если я и был секунду назад признаться в том, что не знаю, кто такой Виталька, от чего он там еще должен рассердиться, а если и рассердится – то мне на его сердитость глубоко плевать, и что я вообще тут – новенький, и что меня взял на работу директор….
/Нет, ну про директора я бы не стал говорить – но все остальное у меня вертелось уже в голове… /
Да, я был готов уже капитулировать - однако, после магических слов «шеф» и «понимаешь» вдруг осознал, что попал в некую очень интересную игру, в которой карт на стол не выкладывают, а живут в ней по ее законам – то есть, по полному импровизированию их.
- Сейчас сделаю… - сказал я, неосознанно огрубляя свой голос до нижних нот, и – сплюнул, подражая единственному знакомому мне по повадкам представителю автосервиса - Игорю - в сточную яму.
Потом пошарил лихорадочно в своей памяти – чтобы найти нечто, лексически подходящее под продолжение плевка и – утробно квакнул:
- Не боись…
Полковник – а он должен был быть по должности хоть небольшим знатоком человеческих душ – благодарно мне улыбнулся и вышел из гаража, постоянно извиняясь и охая…
И его можно было понять: бородатый, в цивильной – хоть и не бог весть какой одежде я – по его знанию жизни, людей и самого автосервиса – мог находиться везде, где угодно – от КПЗ до читального зала Ленинки – но только не здесь…
Но мое, пусть и неловкое –«не боись» - должно было стать как бы моим пропуском в мир, где всесильный полковник оказывался простым и ничтожным просителем, а я – преследуемый еще вчера его коллегами куда ниже, чем у него, ранга – шефом, Сфинксом, во власти которого пропустить просителя в святилище-гараж к грозному богу Витальке, или – остановить преградить ему путь к вечной истине, носящей столь банальное, но величественное имя.
… Уж не знаю, как я помыл машину – побрызгал кое-как, в точности не зная, куда надо брызгать…
Пара от горячей воды было столько, что я не только машины видеть не мог – но и самой руки своей со шлангом: если видимость и могла быть минусовой, то лишь в одном месте на свете – в том самом гараже. На моем тогдашнем рабочем месте.
Блуждая в клубах пара – и не клубах даже, а в материи, похожей на волокна, рожденные извержением вулкана я улыбался, радуясь своей несомненной находчивости в случае с полковником…
Я даже не думал о том, что промок насквозь, от ботинок до бороды, и что мне еще остается провести почти 12 часов в этом, прямо скажем, не самом приятном и теплом месте…
Мне было ужасно приятно от того, что вот, все меня называют непрактичным, неприспособленным к жизни – а я самого полковника убедил в том, что мойщик тут – я. Я – а не кто-нибудь другой!
Потом я выключил воду и позвал полковника, ожидавшего по соседству – вывезти машину…
Сам я машину водить не умел, прав водительских и тем более не имел – хотя все это и предусматривалось, как бы, занимаемой мною должностью…
Полковник отважно вошел в пар и вдруг протянул мне руку… Для рукопожатия. Я – удивился… И даже – оторопел…
Во-первых, мне всегда казалось, что даже в домашней обстановке – кроме членов семьи и близких родственников – полковники, да еще особенно – милиции, всегда отдают честь.
Во-вторых, мои смутные представления о сфере общественных услуг, в которой я теперь работал, не предполагали человеческих отношений между клиентами и работниками…
И, в-третьих, не забудем, что это был мой первый рабочий день – так что оторопеть я был готов от всего, даже от менее значительного происшествия.
Руку протянутую я пожал, хотя и вспомнил тут же, что жандармам раньше порядочные люди руки не подавали… Я, считая себя порядочным, тоже руки не подал бы – но не пожимать протянутую руку? Это, на мой взгляд, было бы тоже – непорядочным.
Короче, пожал я вялую полковничью руку, и что-то меня царапнуло по ладони… И – оно же, что царапнуло - потом к ней прилипло…
Я машинально отдернул руку, как от горячей сковородки, и уставился на ладонь: даже в клубах пара было видно, что на ней лежит вчетверо свернутая рублевая бумажка – она-то и оцарапала меня одним из своих острых углов…
Тут в моем мозгу прокрутилась за долю секунды целая кинолента,
В ней были крестоносцы, пытки, провокаторы царской охранки, мученики за свободу и я, на которого карательные органы всех времен и народов повели охоту в лице полковника – явно же их всех единого представителя…
С нечеловеческой ловкостью я успел поймать ладонь полковника и прижать к ней злополучный рубль.
Тот – с не меньшим проворством – свою руку выдернул, и рубль остался у меня…
Я..
Он…
При этом оба мы очень быстро вертели головами в разные стороны, испуганно проверяя – не следит ли за нами кто…
Первым сдался полковник.
- Возьми, ну? – жалобно попросил он. – А то если кто увидит…
- Так мне не надо… Рубля… - заверил шепотом я.
- И мне не надо… - выдохнул полковник. – А раз мне не надо – так возьми его себе…
- И мне не надо… - соврал я. – Я за зарплату тут работаю…
Настолько я был наивным, что и сам свято верил в то, что говорю…
- И я за зарплату! – вдруг гордо прошипел полковник, который – по всей видимости был не столько наивным, сколько идеологически-подкованным и осторожным. - И даже без нее служил бы своей Родине…
- А я…
- Мне еще долго ждать? – просвистел чей-то неприятный, расхлябанный голос – и вслед за ним в пар вошел некто плюгавого вида, в грязном комбинезоне и с лицом, похожий на блин – но сильно обкусанный по краям и внутри…
- Виталик? – чуть не заплакал полковник.
- Цигель-цигель… - сказал недоеденный блин по имени Виталик и показал на руку, где у него когда-то, видимо, были часы – а теперь топорщились рыжие волосы… - Я сколько ждать могу?
Голоса он не повысил – но полковник был выучен отлично и все мог понять по интонации.
- Я… - вытянулся вдруг он по стойке смирно. – Я понимаю… Но что я сделать могу, если этот… мойщик… , он кивнул в мою сторону головой – Не хочет?
- Чего? – удивился блин, привыкший ко всему в автосервисе, кроме – возможно – половых извращений, которые привели к разрушению библейскую Гоморру.
- Чего он не хочет?
И глаза его – до того блеклые и невыразительно – маслянисто засветились.
- Рубля…
- Так рубля и я не хочу – мне четвертной лучше… - начал было Блин и осекся на полуслове.
- Это как – он таксу не берет?
- Да…
- Парень… - обратился он ко мне таким железным тоном, что я чуть сам – как полковник только сто – не встал с руками по швам.
- Ты мне работу не порти, график не срывай – возьми у человека свое, и не задерживай! И – что б машина через секунду у меня на подъемнике стояла, иначе…
Что будет, если окажется «иначе» - мы с полковником не узнали : Виталик-Блин растворился где-то, выйдя из пара – и голос его скрылся вместе с его фигурой. Ну, возможно, на мгновение позже…
Если вдуматься – вот тут и свершилась истинная революция сознания: механик, то есть рабочий – шикнул, и мы – страж порядка и я, нарушитель и ненавистник этого самого порядка – вдруг от конфликта перешли к пониманию.
- Взял?
- Да… - сказал я, ежась от многих мыслей, но – более всего – от одной. Той, что рубль мне, данный как лакею в виде чаевых, нисколько не приятен, даже наоборот – в том случае, конечно, если меня за него не посадят…
- Ну. тогда я беру машину? – отчего-то спросил полковник.
- Так давно пора! – ответил я деловито. Пряча заработанный рубль в карман и ухмыляясь презрительной улыбкой Виталика-Блина, которую я решился с недавнего времени копировать.
Таким был мой первый день на мойке…
Первый день запомнился этим самым первым рублем, первыми чаевыми – и первым холодом, которого я до тех пор еще никогда не испытывал…
Я был мокрым с головы до пят, некоторые части тела покрывались просто инеем, а остальные прочие – и их было в большинстве – просто застывали, превращаясь в лед…
К 12 часам дня, окончательно посинев и заработав 7 рублей, я стоял у стенки, привалившись спиной к неработающей батарее и сам для себя делал вид, что греюсь…
Машин после обеда не было – но оставаться мне нужно было до 8 часов вечера… Ведь – рабочее место пусто не бывает…
Да… Но еще тот день мне запомнился тем же, чем для всего человечества – день грехопадения его прародителей.
Надо сказать, я всегда думал о себе как о человеке хоть и склочного характера, однако высоких помыслов и небесных душевных устремлений. Знакомых фарцовщиков, с которыми я выпивал исключительно на их деньги, скажем, в душе я презирал за материалистичность, продажность и – чего уж греха таить – за умение зарабатывать деньги.
Но в первый свой рабочий день в автосервисе я заметил в себе непомерную, поразительную жажду денег, которая захлестнула мой идеализм как волна корабль на картине художника Айвазовского «Девятый вал».
В тот день, дрожа от холода, я грел себя мечтами о будущих рублях, и мозг мой щелкал, подобно арифмометру, который забыли в положенное время смазать машинным маслом.
Через два дня – в свою смену – я уже был одет в фартук, сшитый из поносного цвета клеенки, купленной в аптеке.
Я обзавелся сапогами, в которых хоть и хлюпала вода, однако не могла намочить ног, укутанные в несколько шерстяных носок, обмотанных полиэтиленовыми пакетами.
Еще через два дня, морально устав от подсчета денег, которые я уже заработал и смогу заработать в ближайшие 348 лет, я дал себе клятву тратить все заработано до последней копейки так, чтобы после выходного у меня оставалось 5 копеек на метро – чтобы доехать до Красной Пресни…
А еще через полгода – я стал профессиональным мойщиком и антикорозийщиком машин: некой помесью Остапа Бендера и телеведущего Якубовича / их роднило уже даже то, что первый появился задолго до моей рабочей карьеры, тогда как второй – намного позже/.
Я достал через знакомых красивые флаконы из-под заграничных шампуней для мойки машин, где на этикетках сверкали хромом "Феррари" и прочие "Форды" и "Рено". Это были флаконы из мира формулы 1, о котором в те времена мы знали только, что она – одна, и она - и формула богатства и процветания.
Понятно, что во флаконах я разбавлял водой стиральный порошок, но это понятно было только мне – наивным и трепетно-влюбленным в свои машины клиентам сервиса хотелось приобщить их любимиц к мировой заповедной роскоши , и потому - уже зная перечень моих внештатных услуг – угодливо просили:
- А нельзя ли помыть с шампунем от Феррари?
- Можно! – отвечал я. – Три рубля!
- Конечно, конечно… Вот вы в тот раз мне машину помыли – так она месяц блестела, как новая. За качество я согласен платить…. Эх, что ни говори, а умеют они там на Западе делать…
Но мысль моя не спала… Флаконы –хорошо, но мне хотелось дойти до вершины в своем деле – то есть, в мошенничестве – а потому однажды – как Менделеев во сне свою таблицу – я увидел во сне новый шампунь, который должен был затмить все прежние…
Первым делом – по моей просьбе - моя жена – студентка фармацевтического факультета Меда - принесла мне бутылку сине-зеленого стекла со срезанной сургучной печатью. Печать она тоже принесла – нашла в мусорной корзине.
Оставалось дело за малым – налить воды и испитую заварку из чайника, процедив ее через ситечко.
- Если хотите… - говорил я на следующий день своему постоянному клиенту – тренеру сборной СССР по волейболу – мне тут контрабандой доставили из Австралии новый шампунь, который очень сильно сохраняет краску.
- Да? – щелкал кадыком тренер. – Был я в Австралии. И верно – ни одной ржавой машины. А что это за шампунь? На какой основе?
- На основе мочи кенгуру в период их полового созревания… - отвечал я.
- Да… морщил лоб тренер. – Такое – только в Австралии придумают. Там – наука. И – сколько?
- Для вас – 5.
- А для остальных? – теша себя иллюзией исключительности, а потому сладко улыбаясь, спрашивал тренер.
- 7!
- Мало берешь… Мало… - лучился тренер, протягивая мне синюю бумажку. – Ты с них десять бери – такой шампунь, что его даже в цековском гараже, наверное, не найдешь…
Однажды приехал на мойку мой знакомый. Из прежней, эстетско-бедствующей жизни.
ТО есть, бедствовал – я, а он – благополучно эстетствовал, однако это совсем не мешало нашему общению.
- Это ты? – спросил он меня, краснея от неловкости. – Не ожидал…
Я тоже покраснел – но не от неловкости, а от понимания, что даже рубля мне не видать, как своих ушей. То есть, и я не взял бы – да и знакомый все равно не даст. Короче, гнилой клиент.
- Я, да…Работаю…
И я рассказал ему всю поднаготную моего устройства в автосервис.
- Мне бы машину помыть надо… - выслушав мой рассказ, переминаясь с ноги на ногу, робко заметил знакомый.
Я стал неторопливо мыть машину, а знакомый – в качестве компенсации за мою эксплуатацию – в это время рассказывал мне последние сплетни о наших общих знакомых.
- А вот она… Ты прикинь! Работает художницей в зоопарке…
- Да? Правда?
Я вспомнил ее. Когда-то мы с ней даже кокетничали. Но до большего дело не дошло. А почему, кстати, не дошло? Этого я вспомнить не мог…
- А этот… Ну, с бородой козлиной. Ты его помнишь. Он – скульптуры солдат теперь шарашит. Лауреат Премии Ленкома…
Но я не слушал знакомого – я все пытался вспомнить, отчего же с Ней у нас так ничего серьезного и не было. Вроде, все к тому шло…
Домыв машину, я вытер руки о передник – только еще больше их намочив – и протянул руку знакомому. Попрощаться.
Он резко дернулся в сторону и, чуть не плача – протянул мне рублевую бумажку.
- Ты что? – оскорбился я. – Как ты можешь?
- Я и не могу… - признался знакомый. – Да машина – отца, а он сказал, что мойщику – рубль!
- Так себе оставь! – посоветовал я.
- А можно? – радостно светясь, не ожидая такого поворота событий, шепотом спросил знакомый.
- Можно! – разрешил я и развеселился: то все мне на чай дают, а тут – я. Приятно, ничего не скажешь.
- Спасибо.. – залепетал знакомый. – Мне вот папаша рубля не даст, он очень строгий. А у меня как раз с деньгами проблема…
- Да я понимаю… Бери рубль – и езжай к механикам, а то ругаться будут…
- Да-да…
Уже сидя в машине, знакомый вдруг открыл дверцу и спросил:
- А можно я скажу, что ты с меня 3 рубля взял?
Я сначала даже закашлялся от неожиданности.
А потом ответил:
- Скажи, что взял я с тебя – 5. За специальный австралийский шампунь, настоянный на моче юного кенгуру!
В автосервисе был закон. Неписаный, впрочем. Каждый покупал ящик водки в свой день, когда дошла до него очередь, и ставил этот ящик в раздевалке. И каждый – в тот момент, который считал либо нужным, либо – определяющим – шел в раздевалку и пил ровно столько, сколько ему хотелось – не морщась под подозрительными взглядами собутыльников, считающих непроизвольно каждый глоток.
Если водки не хватало – дежурный шел за вторым ящиком, а иногда бывало, что и за третьим: как кому не повезет.
Покупали ящики тоже не просто так, не в магазине, а – на оптовой базе, которая находилась ровно через забор от сервиса: забор был деревянный, в нем выломали несколько досок – а потому проход на базу был беспрепятственным. Да и ящик было можно протащить.
Может, в чем другом – но в этом я исключением не был и покупал водку в дни своих дежурств, понимая что законы надо не только уважать, но и соблюдать.
Я редко ходил в раздевалку на водкопитие – если только сильно пристанет кто-то, кому лень пить в одиночку. Но тут – что-то меня потянуло туда, как Персея – нить Ариадны к выходу из лабиринта. Или – напротив – в лабиринт?
Пошел я в раздевалку, налил себе стакан водки – и выпил. Сел на скамейку. Поглядел в потолок, на котором висели сигаретные бычки – как звезды с угасшими лучами, похожими на вывалившиеся кишки.
Жизнь предстала передо мной в самом невыгодном свете – как для кого-то, кто страдая прежде близорукость не носил очков, а вот купил, увидел мир в деталях – и обомлел от огорчения…
- Как низко я пал… - подумалось мне. – Деньги вымогаю, взятки – если быть точнее, водку вот пью. Опустился, опростился… Но с чего началось мое падение?
Жизнь промчалась за секунду перед моими глазами – уже довольно осоловевшими от спиртного напитка – и вдруг замигала красной надписью: «Внимание»!
Я увидел в полутумане мою бывшую знакомую, которая оживленно говорила со мной о скульптуре Возрождения, а я – стол же оживленно – мял ее руку, чуть пониже плеча, якобы делая ей массаж.
- Ой.. – вскрикнула знакомая. – Больно!
И – дернувшись всем довольно складным телом, выдернула руку….
- Вот в чем дело … - сообразил я. – Я был недостаточно нежен, ласков. Знакомая меня не полюбила. И – именно поэтому – вся последующая жизнь и не удалась… Так-то!
Отрывшаяся мне вдруг истина стоила если и не обедни, то – тоста. Я налил себе в стакан водки и выпил: конечно, нужен был тост. Но его надо было придумывать, а мне было лень…
После двух стаканов я почувствовал себя человеком, готовым влиять на свою судьбу. Но влиять – немедленно, ибо силы иссякали …
Я засуетился, вскочил и – не снимая фартука – побежал в главное здание автосервиса, в гараж – где, кроме многочисленных механиков, жестянщиков и электриков трудился в маленькой комнатушке с пластигласовыми стенами мастер Игорь – мой непосредственный начальник, деспот и тиран.
Он был на месте .
- Что случилось, студент? – спросил он, брезгливо скользнув по мне взглядом холодных желто-зеленых глаз.
- На мойке вода кончилась?
- Мне надо уйти. Срочно!
- Уходи., - милостиво разрешил Игорь. – Но – не дальше туалета…
- Мне совсем надо уйти… И – за ворота… - стараясь не замечать сарказма. Продолжил я.
- За воротами туалета – нет. – отрезал Игорь. – Так что, делать тебе там нечего!
- У меня свидание! – вдруг, непонятно почему, затараторил я. – Тут история – почище Ромео … Она меня ждет уже давно, года два… С собой кончала… И я – тоже…. Тут – любовь, а не пустое влечение к чужеродной плоти, прошу не путать!
Игорь вдруг оторвался от бумаг и с интересом оглядел меня с ног до головы.
- А ты пьян, студент… - констатировал он. – Когда успел нажраться?
- Я не нажрался… Я – проник в глубь себя и нашел причину своего грехопадения… То есть. падения. То есть – падения во грехе, ибо грех – он и привел меня к падению, а к падению меня привел…
- Грех! – помог мне Игорь видя, что я тщетно пытаюсь закончить подходящее слово.
- Да! – обрадовался я. – Грех!
- Ясно… - веселея на глазах, сказал Игорь. – Ты – напился, а теперь тебя на баб потянуло. Так?
- Не на баб! Это не то. Просто моя ошибка заключалась в том, что я не слушал ее речей о скульптуре, а мял ей руку…
- Верно! – согласился Игорь. – Не ошибка в том, что не слушал – ошибка в том, что не туда жал! Не руку ей надо было жать, не на руку!
- Так я могу идти? – с надеждой спросил я, уловив в голосе обычно ироничного Игоря весьма теплые, хоть и азартные нотки.
- Ну… идти…
Игорь нахмурился, потом опять оглядел меня с ног до головы и вдруг не начальственным, а свойским тоном сказал:
- Иди уж, студент… Иди… Только ты ей про чужеродную плоть не говори. Мне – можно, а бабы этой трехомудии не любят – запомни!
- Спасибо … - сказал я и. тяжелеющими ногами, посеменил к выходу.
- Ты только фартук сними, да сапоги оставь… - послышалось мне в вдогонку.
- Обязательно! – крикнул я на ходу, испытывая благодарность к умному и прозорливому Игорю: и про фартук, и про сапоги мог сказать только очень дальновидный и наблюдательный человек…
До Зоопарка мне было идти – 10 минут. Но сначала я зашел за водкой на оптовую базу, потом – зашел в булочную…
Мысли о нежности уступили место другим – далеко не столь нежным…
- Я ей плечо жал не без намека, внимание оказывал – а она не захотела мужской ласки? Да как она посмела, в конце концов?! А? Ведь такие как я – на дороге не валяются.
Мысль была приятная, но справедливостью не отличалась: желание лечь на дорогу и уснуть сном праведника посещало меня все чаще и чаще…
Мне повезло – я поймал такси и на нем доехал до служебного входа в зоопарк.
Выйдя и расплатившись, я пошел к будке вахтерши.
- У вас работает художницей такая-то?. – медленно, чтобы не сбиться с мысли, спросил я.
- Да! – округлила глаза вахтерша, одетая в синий застиранный ватник, накинутый сверху пронзительно-зеленого ватного же халата.
- А я – инспектор Союза художников СССР, который должен проверить ее работу, - с неприличной ухмылкой сказал я, как бы стыдясь только что скаженной лжи. – Моя фамилия – Налбандян… То есть – Налбадян… Народный художник и лауреат!
Вахтерша явно была не лучшего мнения о художниках… Думаю, в ее глазах профессионального знатока людей, все они были пьяницами, скандалистами и бабниками, что я не без труда сумел прочитать по выражению ее лица.
Ей и в голову не могло придти, что народные художники на то и народные, чтобы состоять в КПСС, носить костюмы, пить без свидетелей и изменять своим женам – только в кремлевских санаториях закрытого типа.
И - только с проверенным во всех смыслах и для этой цели подобранным - персоналом из звена средних медицинских работников и работниц.
Но – повторяю – вахтерша не знала подобных тонкостей, а потому мой вид – с всклокоченной бородой, сбитой набок, и ошалевшими глазами, а так же сильный запах перегара – убедил ее в моей принадлежности к богеме лучше всяких удостоверений…
- Меня вот – солидные люди проверяют… - поджав губы, задумчиво заметила она. – Степенные. Даже лейтенант один на пенсии – из нашей Вневедомственной охраны. А художницу-фрю – такие ж, как она…
- Так я могу пройти?
- Можете… - вздохнула не без злорадства вахтерша. – Инспектируйте!
- А куда идти?
Видно, она очень сильно не любила мою знакомую, потому что объяснила так подробно, с такими деталями и уточнениями, что даже я – пьяный и в принципе запутывающийся в трех соснах даже трезвым – нашел мастерскую быстро и без проблем.
Мастерская находилась в бревенчатом доме… Надо было обогнуть слоновий вольер и , зайдя со стороны ограды, постучать в тяжелую, всю покрытую трещинами и обрывками афиш, дверь, и услышать:
- Входите!
Голос был женский, но принадлежал ли он моей бывшей знакомой сказать я не мог – я не помнил ее голоса…
… Потом уже, описывая свои мысли в тот момент, я пояснял:
- Да, не помнил я твоего голоса. Дело в том, что я не могу запомнить всего человека, а потому – запоминаю любо запах, либо лицо, либо – голос…
- А это о чем-то говорит? Символизирует? – вежливо поинтересовалась она.
- Нет, конечно… То есть – в разные моменты есть разное, что запоминается… Например – был бы у тебя голос как у Карузо – я бы запомнил.
- Но я же девушка… Откуда у меня взяться тенору?
- Вот, и я о том. А был бы тенор – запомнил бы. Или – от тебя бы пахло клубникой, брусникой или чебуреками…
- А от меня разве плохо пахнет?
- Не знаю – у меня насморк… - признался я. – Очень часто у меня насморк – он у меня хронический. Так что – как от тебя пахнет – я не знаю. Но вот брусникой же от тебя не пахнет, правда? И чебуреками – тоже!
- Пахнет… - не согласилась моя знакомая. – Когда я их ем.
- Так ты ж их не ела во времена наших встреч.
- Нет. НО вот в следующий раз, когда ты придешь, я куплю чебуреки – и буду их есть при тебе. И от меня будет ими пахнуть!
- Тогда я запомню только этот запах – и не смогу вспомнить лица. Я же сказал – могу запомнить только что-то одно!
- Сложно с тобой… - после недолгой паузы заключила знакомая… - Нет. Тогда уж – я при тебе никогда чебуреков есть не стану…
Итак, я вошел тогда в мастерскую – огромную комнату с низким потолком, заваленную планшетами, холстами, грязными фаянсовыми тарелками с надписью «Общепит», испачканными красками…
Еже в том мире были: сотни полулысых кистей из поросячьей щетины, банки с красками, наполовину засохшими и разбавляемых ацетоном, бутылки этого самого ацетона, сморщенные от долгого употребления тюбики масляной краски, похожие на червяков в последний период беременности…
Это был не просто мир – а – мой мир!
Вообще-то, еще в такси я заготовил речь. Не всю, конечно, но – основные наметки.
- Привет! – наметил себе сказать я с порога. – Вот, я и пришел. Ты меня ждала?
Дальше – она была должна непременно ответить:
- Ждала… – и побежать ко мне, чтобы броситься на шею и покрыть мое лицо поцелуями…
Но , все же, я уже неплохо знал к тому времени женщин, чтобы не понимать простой истины – что женщины часто не хотят делать того, что за них придумали другие. Капризные они, да… И – не умеют читать мысли на расстоянии.
Потому я и придумал – на случай, если она мне не бросится на грудь – речь, которая должна была выражать трепет, чувственность, целомудрие, почтение, нежность и благородство.
Я с трудом представлял, как можно втиснуть в одну несчастную речь все это – но в такси мне не казалась эта задача неразрешимой.
- Главное – сказать что-то хорошее, пусть и о скульптурах возрождения, а потом перейти на страдающую душу одинокого ковбоя - пастыря и философа, погрязающего в пучине людских низменных страстей, но мечтающего о страсти истинной и возвышенной. Короче – главное на хамить, а чинно идти на сближение, ради которого, собственно, я туда и еду…
Войдя в мастерскую и оглядев все ее великолепие, я – слегка протрезвев от запаха ацетона – передернул плечами и – не без труда – нашел в этих творческих катакомбах ту, ради которой я и приехал.
-Привет… - сказал я.
- Привет… - машинально ответила она, не глядя в мою сторону и горбясь над каким-то холстиком, тщательно раскрашивая его черной краской по краям. – Вы заказ принесли? Только учтите – раньше следующей недели я все равно не сделаю – работы много…
Я судорожно начал вспоминать то, о чем я хотел сказать – но ничего, кроме скульпторов Возрождения. На ум не приходило…
- Лиха беда – начало… - подумал я и – отважился.
- Люблю я Возрождение…
Это прозвучало искренне – ибо тут я не врал.
- Что? – удивилась она и оторвалась от раскрашивания холстика. – При чем тут… ?
Я стоял – хоть и слегка покачиваясь, но – не падая, – прижимая к груди батон серого хлеба, в который впечаталсь бутылка водки : я так сильно старался ее не уронить, что она дошла чуть ли не до сердцевины батона.
- Возрождение – прекрасно… - сказал я и сам поморщился от банальности сказанного.
- Ты? – удивилась она и я тут же встал, как матрос – расставив ноги – чтобы когда она на меня бросится и начнет целовать, не упасть на пол.
- Да… - ответил тоном провинциального трагика я. – Да…
И закрыл глаза, предчувствуя ураганное продолжение… И – еще крепче вжал ноги в дощатый пол: страсти явно приближались…
- А что ты здесь делаешь?
Тон был не столько любопытным даже, сколько – приглашающим на выход…
Равнодушный такой тон, когда человека, упавшего с крыши, спрашивают: - Ну, зачем ты упал и разбился? Ведь мог этого не делать! И – лучше было бы всем…
Сначала, конечно – я опешил.
Так бывает всегда, когда намечтаешь, напридумываешь себе разного – а оно, разное, не только не хочет следовать намеченной тобой генеральной линии – а наоборот, полностью опровергает ее своими спонтанными действиями.
- Я – пришел… - решил уточнить я, давая ей тем самым шанс на реакцию более адекватную моим представлениям об этой встрече.
- Вижу… - констатировала она. – Вижу… Какими судьбами?
Тут я вспомнил о том, что нужна нежность… Нужна она – как ни крути…
Я глубоко вздохнул, поглядел по сторонам, проверил целостность бутылки водки, вжатой в батон, и…
У меня так часто бывало и бывает: я точно знаю, как надо себя вести – но поступаю с точностью наоборот.
Психолог бы сказал, что у меня комплекс ребенка, старающегося отрицанием социума с его законами.
Знаток жизни сказал бы, что я просто – дурак, который делает все, чтобы себе навредить.
А я бы сказал…
Впрочем, меня никто и никогда не спрашивал…
Нежность, которой я грезил – была выражена одним словом: « Так… «
После чего, гордый сознанием выполненного плана по нежности., я небрежно сбросил со стола несколько тарелок и банок с кистями, и – рыкнул:
- Это ты так встречаешь любовь? Ну, и хорошо – сейчас все разнесу!!!
Я собирался уже приступить к исполнению обещания, как заметил ее взгляд – хоть и испуганный, но – восторженный.
- Ладно… - думал я, идя в ее сторону на негнущихся ногах. – Тут не главное, кто к кому бежит и кто кого целует первым. Главное – что есть поцелуи, после которых неизбежна страсть…
Не скажу, что путь до моей знакомой был прост – несколько раз я чуть не упал, натыкаясь на столы и стулья, но знакомая – которая временами была в двух лицах и даже в трех, и эти лица качались в моих глазах, как воздушные шарики - так зазывно улыбалась что я не обращал внимания на мелкие трудности пути…
Когда мы с ней лежали на дощатом полу, уже после всего, она смотрела на меня с недоумением…
- Ты думаешь, наверное, отчего я так себя сегодня повел? – уже приходя в себя, трезвея, а потому и начиная стесняться своих вспышек, спросил я.
- Нет… ответила она. – Я думаю – отчего ты не повел себя так тогда, во время нашего прежнего знакомства…
Итак. мне мешали в наших отношениях ее часы. Символ бурундийской мощи и процветания.
Еще мне мешало то, что она постоянно смотрела на них – не столько до и после, сколько – во время… Во время – наших упражнений в любви.
Фраза, конечно, не слишком – но в те времена такие вещи сексом не называли, ибо секс был чем-то постыдным – сродни международному империализму и сифилису.
Итак, она постоянно во время ЭТОГО смотрела на часы…
На свои хромированные часы, которые и без того мне напоминали автосервис, а тут еще – она на них и смотрела…
Впрочем, скажу сразу - она не занималась хронометражем, нет.
Да и я, честно сказать, не собирался побивать мировые рекорды… ТО есть, даже если и собирался бы – да все равно не получилось бы.
Она смотрела на часы потому, что у нее был маленький сын, и сын ходил в детский сад, и его надо было забирать из детского сада не позже определенного времени.
Приходил я только в рабочие дни – поскольку рядом, не то, что из дома – ехать полчаса на метро…
И - только вечером, отлучившись на пару часов из автосервиса: именно вечером, когда до конца смены оставалось еще часа четыре, можно было сбежать – главное. вернуться к закрытию и показаться всем тем, кто думал, что ты сбежал домой и сидишь там уже в кресле в домашних тапочках…
Вот – показался. Потоптался с деловым видом, походил по территории, перекинулся с кем-нибудь парой слов – и как будто и не уходил никуда! А почему именно – «как будто»? И не уходил…
Итак, я появлялся примерно в 4 часа вечера, смена заканчивалась в 20, главное было успеть на работу хоть минут на 40 до ее окончания. Так что, я был вальяжен и никуда не торопился.
Она тоже поначалу никуда не торопилась. Мы сидели, разговаривали, выпивали – эдакая полная безмятежность двух отпускников, встретившихся в пустынной закусочной на побережье поздней осенью.
Потом – после разговоров, мы …
Да, именно – упражнялись.
И – она начинала смотреть на часы, боясь опоздать в детский садик за сыном.
… И меня это не могло не раздражать, о чем я ей неоднократно и говорил.
Главное, за сыном она все равно каждый раз опаздывала – он там оставался один, с какой-нибудь обезумевшей от злости нянечкой, которая – вместо того, чтобы радоваться запоздалому, но все же – приходу – моей знакомой – набрасывалась на нее с самыми жуткими обвинениями, выраженными в площадной ругани…
Я знал обо всем этом, и потому когда она поглядывала на часы, я представляя ее сына сидящим где-то в раздевалке на скамеечке, или в пустой игровой комнате на стуле, недвижимого такого, боящегося обозлить своим любым движением и без того озлобленную нянечку.
Я представлял ее, прибежавшую в мыле в садик и безропотно сносящую ругань.
Я видел, как она берет своего сына за руку, одевает на него побитую молью цигейковую шубу, и они идут по холодной темноте, скрепя песком вперемежку со льдом – бесприютные такие, беззащитные…
Такие мысли рубили мою страсть в куски, как капусту для квашения – оставались жалость и грусть, что явно не способствовала моим успехам в любовных играх…
… Однажды – в мой выходной – я случайно попал в центр – нужно было зайти в один букинистический.
Не то, чтобы – нужно, но очень хотелось.
Выйдя из магазина, одуревший от просмотра художественных альбомов и прикосновения к старым книгам – я глубоко вдохнул в себя резкий, как нашатырный спирт, зимний воздух и подумал:
- А куда теперь?
И тут – неожиданно для самого себя – я дошел до остановки метро «Пл. Революции» и поехал в Зоопарк…
Надо сказать, я всегда любил прогуливать школу: во время ее прогуливания и моих хождений по Москве, была в душе некая освобожденность – и не столько данная и легальная, сколько – украденная, и оттого – сладкая, как всякий запретный плод.
Место, куда ты ходишь, удирая с работы – одно, а то же место, но в день твоего выходного, когда ты посещаешь его официально и не торопясь – совсем другое. Тут – не тот прогульщецки-школьный восторг, а – восторг от узнавания знакомого, которое – на деле – выглядит совсем, совсем иначе.
Я пошел не со служебного входа – тетя Маша, вахтерша, давно уже подружилась со мной, и даже простила мне и бороду, и художества лишь за то, что я был такой же, как и она – рабочий, а не зажравшийся инспектор по художествам!
Нет, служебный ход был – для служебных дней, и я вошел в Зоопарк как обычный посетитель, не имеющий тут ни протекции, ни знакомой в должности главного художника.
Чего мне хотелось?
Думаю, кусок того мира, в котором я проводил не так уж мало своего времени, но – мира, а не клочка мастерской, бесхозно притаившегося в нем.
Пустые вольеры, унылые птицы на пруду… Из посетителей – только я, да голуби с воробьями: я – пришел за деньги, они – прилетели бесплатно…
Я ходил по Зоопарку, долго ходил. Было холодно, зябли руки. я сетовал, что не взял с собою хлеба, которым я мог бы накормить пеликанов – застывших и холодных, будто выточенных из айсберга.
А потом… Потом – ноги сами привели меня к мастерской.
И я зашел в нее – прикрывая за собой дверь так нежно, как закрывают страницу прочитанного сантиментального романа…
Знакомая была удивлена моим визитом.
Впрочем, не более , чем я сам.
Мы долго говорили : она жаловалась на то, что ей нужно сделать плакат, а она не знает, как его делать.
Пытаясь пошутить , я быстро сделал набросок – и знакомая тут же нашла в нем столько идей, которых не только в нем – но и во мне самом за время активной жизни отродясь не было.
Потом…
Все было как обычно, не считая того, что я был – трезв, а моя знакомая не смотрела на часы…
Наверное, этого было много – я даже начал думать о том, что сегодняшняя встреча – судьбоносна. Что я всегда был эгоистичен и не ценил тех, кто меня любил – пусть даже, и не по-настоящему…
И вдруг – дикий удар обрушился на домик: вибрировали все бревна мастерской, будто ребра боксера, падающего в нокауте…
Это было так страшно, что я даже не понял сначала, что происходит… То ли – дом падает, то ли – атомная война началась…
Второй удар, последовавший за первым секунд через десять, заставил меня завертеть головой по сторонам: не в надежде что-то увидеть, а так – нервное это было, вроде тика…
И тут – я увидел в окне…
В окне, на котором была тяжелая решетка, похожая на тюремную…
Массивная решетка, от которой и темно было всегда в мастерской, и все пространство стыло – квадратами из теней, как школьные тетрадки в клеточку. Эта решетка – дрожала от ударов, которые отзывались по всему домику, приводя и его и меня к мысли о бренности и конечности существования…
Но - в окне, в квадратах решетки – в двух верхних квадратах, так точнее – я увидел нечеловеческие глаза, в которых горели презрение, ненависть и любопытство…
Уши и хобот виделись фрагментами. Но – не глаза, которые были не только видны, но и отчасти гипнотизировали…
Опять раздался глухой удар…
- Слон… - сказал отчего-то шепотом я.
- Да… - безмятежно согласилась моя знакомая. – Он увидел, чем мы занимаемся. И – возбудился.
- А откуда он взялся?
- Ты что – забыл? Часть окон мастерской выходит прямо в слоновий вольер. Он гулял себе, глянул – и вот, стучит… Переживает. Но ты не обращай внимания – продолжай… Решетку ему не сломать все равно – уже пытался однажды, не получилось…
Конечно, я продолжил…
А слон перестал бесноваться – просто остался у окна и стал наблюдать за любовной игрой двух людей, которую почему-то сами люди – говоря о животных – называют совокуплением.
Наверное, слон даже наблюдал не столько из-за любви к порнографии, сколько из-за чистого любопытства: ему хотелось понять, чем игра в любовь отличается, в конечном итоге, от совокупления.
На его месте я бы на этот сложный вопрос ответа не нашел.
Слон, как я понимаю, не нашел тоже – вскоре пришли служители, послышались крики, выстрелы, слон улыбаясь – блажено и осоловело - глянул в последний раз на меня с моей знакомой – и начал сползать вниз по решетке: его усыпили…
Ушел я довольно скоро, хотя сумерки уже клубились, путаясь в черных ветвях деревьев, как паутина, испачканная сажей…
Настроение испортилось окончательно – и когда я дошел до станции метро «Краснопресненская!, я пожалел о том, что Анна Каренина нашла в себе силы броситься под поезд, а у меня вот – не хватит…
В вагоне я думал о том, что обычно я ходил к своей знакомой в свои рабочие дни, и меня грела мысль о том, что завтра – выходной. А вот сегодня я был у нее, и у меня был выходной – значит, завтра мне на работу…
Еще я подумал, что раз знакомая говорила о проказах слона, как о ей известных, значит слон уже видел ее в столь оригинальной ситуации. И – по всей видимости – не со мной…
Конечно, я никогда не мог претендовать на ее верность, но что-то в сердце твердило об утраченных иллюзиях и одиночестве. Я старался не слушать сердце – но оно, как давешний слон по решетке, стучало в ребра все сильнее и сильнее…
… Бывает так: вроде, налажено все. Ты приходишь, уходишь, все довольны, и даже – ты, несмотря на то, что тебе мешают часы знакомой и вечное ее поглядывание на них.
Но – это еще не повод для ссоры. А потому – ты возвращаешься, и перекатываешь встречи в душе, как во рту – изжеванную жвачку…
На следующий день я работал – но к знакомой не пошел, пытаясь себя убедить в том, что я нисколько не боюсь слона, а – просто устал, да и вчера был. А каждый день ходить – это грозит уже приобретением вредных привычек…
Я собирался пойти потом – но мне принесли запрещенный тогда роман «Доктор Живаго», читал я его по ночам, а днем – на работе – еле ноги передвигал… Не до походов, и не до игр…
Роман не понравился, зато обворожили стихи…
«И падали два башмачка со стуком на пол… «
Ледяной дом напоминал мастерскую, только вот в ней не было ни инея, ни свечей, ни башмачков… Ничего не было…
Так я и не появился больше в мастерской - не довелось…
Однако – узнав через приятелей – что моя знакомая уволилась из Зоопарка – я стал ходить туда.
Не для того, чтобы вспомнить милые мгновения, проведенные с ней. Нет.
Для чего тогда?
И – правда – для чего?
Если тогда у меня и догадок не было, то теперь – они уже есть.
Думаю, меня тянуло именно в тот день, когда я ходил по пустому зоопарку и потом увидел слоновьи глаза.
Он наблюдал за мной, когда я …
Нет, слова «секс» тогда еще не было, хотя, все кроме слова – было…
Обычно – мы заглядываем в вольеры.
Тут – слон заглянул в мой вольер…
В мой мир, да… Это я его так называл всегда – «Мой мир».
А на деле – чем он отличался от вольера?
А знакомую я потом еще встречал. И – не только встречал. Но уже – не в зоопарке.
И из автосервиса я ушел.
И там обо мне стали рассказывать, как о легенде, поминая плутни с шампунем, настоянным на моче кенгуру.
И даже Игорь, когда я увольнялся и заполнял обходной листок, пожал мне с чувством руку и назвал по имени.
И много перемен произошло в моей жизни, кроме одной – я все ездил и ездил в Зоопарк. Но – только зимою и осенью.
Да…. Как обычно – я оставил самое важное на финал…
Дело в том…
«Философу Чжуанчжоу приснилось однажды, что он – бабочка»… И – утром он не мог понять, проснувшись: то ли ему, философу снилось, что он – бабочка, то ли бабочке снилось , что она философ Чжуанчжоу…
Это – из древнекитайских мудростей… .
А из жизни…
Из жизни – я часто вспоминаю, что мне приснилось в ночь после последнего свидания с моей знакомой…
Мне приснилось, что я – слон…
И мне – слону – очень хотелось быть праздным посетителем пустующего зоопарка…
Июнь 2004